Всё правда и про любофь. Красиво.

PS. Твоя фотка на аватаре? :)

Привет, ты что-то пропал, а я тут в твоей теме за тебя "работаю"))))) Фотка моя, аж сама не верю, до чего хороша :)

Деиствительно хороша... :)

Картина Бюффе.

На стене у меня висит картина. Мрачноватый, написанный черными красками букет. Это Бюффе. Одна из его работ висит в Эрмитаже. Кажется, это единственный современный художник, картина которого еще при жизни удостоилась почести быть вывешенной в галерее французского искусства наряду со знаменитыми полотнами Клода Моне, Сезана, Пикассо, Матисса и их последователей. Должно быть, нелегкое это бремя быть живым среди ушедших в бессмертье гениев; излив в красках всю свою жизненную философию, художник принял решение последовать за ними, не дождавшись последних минут своих биологических часов... Моя картина, вероятно, стоит очень дорого. Но я храню ее не только потому, что это ценная вещь. Это подарок. Траурный букет одной человеческой истории
Я познакомилась с Жан-Пьером на модном рауте, куда меня пригласила знакомая француженка, Шарлотт. Она жила в самом центре Парижа, на фешенебельной авеню Виктор Гюго, в двух шагах от Триумфальной Арки. Муж ее, генеральный директор очень крупной фирмы, оставил ей титул жены директора, огромную квартиру, набитую антикварной мебелью, регулярно пополняемый банковский счет, а сам жил неподалеку с молоденькой филиппинкой и их ребенком. Шарлотт, оправившись от первого шока, когда ушел муж и поняв, что развод ей не грозит, стала вести активную светскую жизнь и регулярно устраивала у себя многолюдные праздники, куда стекалась разношерстная, но всегда очень изысканная публика, « tout Paris », одним словом.
В тот вечер у нее в гостях были несколько человек из мира « haut couture », довольно известая французская писательница, талантливая польская пианистка, которая должна была выступить в качестве изысканного, музыкального угощения, и еще много всякого люду. Квартира напоминала переполненный муравейник. В просторной, с лепными потолками гостиной было тесно. Пили аперитивы, хрустели сухими печеньями, общались. Приглашеные с бокалами в руках привычно лавировали в толпе, приветствуя знакомых, громко обменивались чмокающими поцелуями, легко заговаривали с незнакомыми людьми, чтобы выяснить кто они и чем занимаются - Шарлотт славилась тем, что приглашала исключительно «интересных» людей. Среди приглашенных всегда было много холостых мужчин, всем было известно, что Шарлотт ищет себе солидного любовника.
Покончили с аперитивами и гости перебрались в столовую, где был устроен буфет. На белоснежной скатерти, украшенной роскошным букетом белых лилий, стояли блюда с деликатесами и всевозможными салатами. Весело зазвенели приборы, разбираемые гостями, и по квартире под звуки Брамса все стали прогуливаться с тарелками и бокалами в руках. Стало совсем шумно, стоял гул, как на вокзале. Гости непринужденно болтали, смеялись, успевая при этом заглатывать снедь и пить вино. Женщины украдкой оглядывали друг друга, оценивая наряды и драгоценности, не забывая при этом критически осмотреть костюмы и обувь присутствующих мужчин.
Я наполнила тарелку и, успешно избавившись от говорливого художника, который приглашал всех на свой новый вернисаж, пробралась в гостиную и заняла стратегическую позицию у камина, куда можно было пристроить тарелку и по-человечески поесть. Мода на « а ля фуршет » меня раздражала, очевидно оттого, что мне никогда не удавалось держать в руках тарелку, бокал, приборы, салфетку, умудряться питать себя и при этом еще вести непринужденную беседу. Каждый раз, когда я пыталась быть «лафуршетной» светской львицей, у меня начиналась паника, и мне казалось, что я непременно опорожню содержимое бокала или тарелки на собеседника. Поэтому на таких многолюдных приемах я пыталась найти укромное местечко, чтобы спокойно утолить голод, а затем с бокалом вина принимать участие в обязательном активном общении.

Пристроив на мраморную плиту камина свою тарелку и бокал вина, и отправив в рот нежный кусок вареной лососины, я оглядела гостиную. У окна, уставив тарелками и рюмками небольшой журнальный столик, и живописно расположившись на антикварных стульях, что-то громко обсуждала группа мужчин. Один из них мне был хорошо знаком. Это был Том Алени, или «сводник», как называли его в кругу Шарлотт. Он был душой и организатором клуба «Ралли Монплезир», куда принимались за довольно приличный взнос, и только по рекомендации, разведенные, закоренелые холостяки, вдовы и вдовцы, одним словом, одиночки, желающие познакомиться с потенциальными портнерами. Том, бодрый семидесятилетний холостяк, жил только своим клубом и амурными делами его членов. Он был уверен, что « у него» самые интресные мужчины и самые хорошенькие женщины, и другим подобного рода клубам не угнаться за ним по качеству состава. Он занимался этим почти сорок лет и через его клуб прошла не одна сотня людей, некоторые даже нашли спутников жизни, но в основном организуемые им вечера были местом, где можно было встретиться с солидными людьми и найти себе сексуального партнера на несколько недель или даже месяцев. Иногда случались серьезные любовные истории. Пары, продержавшиеся несколько месяцев, вызывали удивление, живейший интерес членов клуба и зависть женщин, которые все втайне мечтали найти себе мужа. Драматический исход любовных историй приводил в необычайное волнение завсегдатаев клуба, и тогда все его члены, а их было около двухсот в общей сложности, сладострастно сплетничали на очередной вечеринке и жалели «покинутую» или «покинутого», но в глубине души были рады, что кому-то повезло не больше, чем им. «Сводник» уже давно уговаривал меня присоединиться к его клубу, но хорошо зная несколько пошлую атмосферу их вечеров, я решительно отказывалась и лишь иногда появлялась на раутах в качестве гостя.
Алени заприметил меня и походкой танцора подплыл ко мне, облобызал в обе щеки и тут же стал настаивать на том, чтобы представить меня мужчинам за столиком; многие из них были членами его клуба, что само по себе должно было служить гарантией качества.
Я неохотно оторвалась от своей тарелки, на которой так аппетитно розовел кусочек лососины, отороченный зеленым салатом и сердцевинками артишоков, и пошла знакомиться. Алени представил меня и узнав, что я эммигрантка из бывшего СССР, мужчины тут же попытались вспомнить, все, что они знали о России, пошли в ход и Достоевский и Ростропович и чья-то поездка в Москву еще во времена Брежнева в период «застоя»...
Хотелось есть и я была рада, когда, выразив восторг по поводу обширных познаний моих новых знакомых, мне удалось отправиться к своему камину, где меня поджидала моя тарелка, за которой я наблюдала краешком глаза, чтобы кинуться ей на выручку, если к ней приблизится девушка в белом фартучке, исполняющая роль официантки. Мечте о «тэт а тэт» с лососиной не было суждено сбыться; один из представленных мне мужчин, Жан-Пьер, решил последовать за мной, чтобы составить мне компанию. «Это надолго», подумала я, увидев, как тщательно он собирает свое ляфуршетное хозяйство и как по-отечески кивает ему «сводник».
Сразу же, с места в карьер, Жан-Пьер излил все, что у него было на душе – он обожал русскую музыку, русскую литературу, русскую культуру в целом, русских людей и мечтал совершить путешествие в Россию. Он говорил быстро, почти без пауз и знаков препинаний, и при этом быстро жевал и заглатывал содержимое своей тарелки. Неотрывно глядя на меня, он рассказывал, что раньше, когда он был заместителем мэра по культурным делам в своем городе ( вопрос во взгяде – понимаю ли я, что он довольно важная птица), в его доме устраивались приемы, где бывали и знаменитые музыканты, и художники, и деятели литературы и даже русские писатели. Он говорил самоуверенно, взахлеб, его вокабуляр был полон «обожаю», «восхитительно», «непревзойденно». При этом он то потирал руки, как при выгодной сделке, то широко жестикулировал, перемешивая воздух руками. Его круглое, с мясистым носом и сладострастной верхней

губой лицо озаряла улыбка самодовольства и упоения жизнью. В разговоре он то и дело касался мой руки, как бы пытаясь уверить меня в достоверенности сказанного. Он был мало похож на француза – одень ему на голову феску и получился бы очень красочный персонаж торговца на турецком базаре.
Мне стало любоытно, чем занимается мой собеседник и оказалось, что впечатление турецкого дельца было довольно близко к истине: Жан-Пьер работал на крупной фирме и занимался финансовыми опeрациями на бирже. Прищурившись, пристально глядя мне в глаза, и в очередной раз сжав мою руку, он признался, что дело свое совсем не любит, занимается им, чтобы добывать деньги, а настоящая его страсть – это живопись и книги. Ах, он обожает книги и даже держит небольшое издательство в городке К.., в двух часах езды от Парижа, где у него большой дом.
- Бывали ли вы в городке К..., на атлантическом побережье?
- Нет, даже никогда не слышала о таком.
- Вы будете моей гостьей. Я давно расстался с женой, дом большой и я часто приглашаю друзей.
- Благодарю вас. С удовольствием открою для себя новый уголок Франции.
Мы обменялись визитными карточками.
Выключили музыку, к явному облегчению диск-жокея, молодого, с моднейшей стрижкой парня, слегка отупевшего от классической музыки.
Шарлотт захлопала в ладоши и пригласила всех в библиотеку слушать Полин, польскую пианистку. Ах, великолепно, фантастично, снова замахал в воздухе руками Жан-Пьер и, пристроившись у моего локтя, подтолкнул меня в соседний зал, стены которого от потолка и почти до самого пола были увешаны полками из красного дерева на которых стояли книги с позолоченными корешками.
В центре этой впечатляющей библиотеки стоял рояль, перед ним уже восседала Полин, с отрешенным видом глядя в темное окно. Дождавшись, когда умолкнут гости, она подняла руки, подержала их мгновение в воздухе и обрушилась на клавиатуру. Она играла Шопена. Утихли последние перешептывания и приглашеные стояли молчаливой гурьбой по обе стороны рояля и внимательно слушали. Играла она действительно очень хорошо. Я стояла совсем рядом с роялем и смотрела на руки Полин, порхавшие над зеброй клавиатуры. По другую сторону рояля стоял Жан-Пьер и глядел то на пианистку, то прохаживался взглядом по стоящим напротив дамам, то одаривал лучистой улыбкой меня. Жан-Пьер был в полном смысле слова « charmeur », любитель женщин и, несмотря на свой невысокий рост, круглый животик и неказистую внешность, умудрялся нравиться женщинам. Понравился он и мне...
Жан-Пьер позвонил мне на следующий же день и предложил встретиться, чтобы поужинать вместе. Через пару дней последовало приглашение в театр, затем на вернисаж выставки картин современного американского художника, затем на аукцион антикварной мебели...
Мы стали видеться довольно часто. Как правило, это были регулярные вылазки в рестораны, Жан-Пьер был настоящим гурманом. Сияя от удовольствия он посвящал меня в тонкости гастрономических тайн французской кухни; преодолев мое давнее настойчивое предубеждение, научил есть живых устриц; с большим удовольствием демонстрировал искусство пользоваться специальными щипчиками для бургундских улиток, запеченных в собственных раковинках; обучал, как следует закатывать от удовольствия глаза, дегустируя деликатес, без которого не обходится ни один праздничный ужин во французских семьях - «фуа гра», запивая его сладким сотерном...
Убедившись, что в моем лице он обрел благодарного слушателя, Жан-Пьер решил дать мне небольшой курс в области онофилии - в вине он разбирался прекрасно. Несколько дней ушло на походы в винные бары и подвальчики, где мы дегустировали бургундские и бордоские вина, вина из винодельческих регинов Кагора и долины реки Роны. Самозабвенно уткнув свой внушительный нос в бокал, Жан-Пьер нюхал с упоением вино,

а затем, удерживая хваткими пальцами бокал за тонкую ножку, рассказывал, как нужно смотреть на цвет вина, чтобы определить его возраст, и как взбалтывать его в бокале, чтобы определить его свойства по стекающим «слезам». И мы нюхали, рассматривали на свет, раскачивали вино в бокалах, смотрели как оно «плачет», а затем пили, пытаясь угадать какой аромат прослеживается в нем – зрелых фруктов, клубники, специй или сопревшей листвы. Мне редко удавалось попадать в точку, и все никак не удавалось запомнить ведущие замки в Бордо, а Жан-Пьер несказанно веселился, когда я беспомощно путалась в Марго, Сант-Эмильене или допускала совсем непростительные оплошности, прописав знаменитый замок «Белая лошадь» в Бургундии.
С ним было легко и интересно. Жан-Пьер вскружил мне голову своими бесконечными рассказами, своим жизнелюбием – он умел так добродушно хохотать, и так забавлял меня, что я все больше и больше привязывалась к нему.
Вскоре началась романтическая переписка в те дни, когда мы не встречались, затем прощальные поцелуи в парадном и закончилось это все приглашением на «викенд» в курортный городок Довиль, где проходил традиционный фестиваль американского фильма. Каким-то чудом, через свои многочисленные связи ему удалось заполучить номер в гостинице «Нормандия», занятого почти полностью французскими и заокеанскими звездами.
Любовником Жан-Пьер оказался таким же, каким он был в повседневных обстоятельствах – раскованным и довольно болтливым; он горячо комментировал свои действия в постели и, не скрывая гордился тем, что он француз, а значит, лучший любовник в мире.
Мы все больше нуждались в обществе друг друга, и стали видеться практически каждый день. Жан-Пьер познакомил меня со своими друзьями и, к величайшему огорчению многих дам из клуба «Монплезир», где Жан-Пьер считался прекрасной партией, я стала его официальной подругой, « petite amie ». Оставалась еще одна сложная задача – объявить о перемене в жизни детям моего спутника. А перемены намечались серьезные, Жан-Пьер все чаще поговаривал о том, что нам следовало бы снять квартиру в Париже и жить вместе – ах, как это будет замечательно, размахивал он руками, нам больше не придется расставаться!, и с присущей ему энергией тут же начал действовать и занялся поисками подходящей квартиры. Мне казалось, что события развиваются слишком быстро, но веселое настроение Жан-Пьера и его энтузиазм в отношении нашего совместного будушего заглушали мой внутренний голос, который иногда просыпался и задавал мне вопросы на которые у меня не было ответов.
Жан-Пьер готовился к нашей встрече с его детьми, как готовится президент Франции к параду 14 июля – сосредоточенно и учитывая все детали. Он даже пытался репетировать, как в театре, слова, которые он произнесет, когда будет представлять меня. Мне было смешно и немного непонятно, дети были уже совсем взрослыми и могли понять желание отца устроить свою жизнь.
Наконец Жан-Пьер решился на решительный шаг и пригласил меня в К..., где мы должны были провести целую неделю – первый «медовый месяц», хохотнул многозначительно он. И познакомиться с Кларой и Жераром. Младшая дочь, Эстель, жила в Париже, но, как ни странно, знакомство с ней должно было состояться позже.
Дом Жан-Пьера, большой и просторный, с безукоризненным интерьером, стоял на берегу океана и был похож на корабль, готовящийся к дальнему плаванию. Жан-Поль с удовольствием демонстрировал свой дом - все его три этажа, большой, с пышными растениями зимний сад, гараж, где стоял красивый коллекционный «Бентли» и винный подвал, который он окрестил «мое небольшое состояние», так много там было дорогих, выдержанных вин. Затем он продемострировал свое «большое состояние» - картины, развешанные по всему дому, предмет его гордости и обожания
На следующий день, по пути в Париж, я спросила у Жан-Пьера, когда он представит мне Эстель. Он смутился и, сосредоточенно глядя на дорогу сказал, что нужно выждать, что Эстель – это особый случай; не так давно она была больна раком, бывшая жена мало

интересовалась дочерью, а он сделал все, чтобы дочь поправилась, они необычайно привязаны друг к другу, перезваниваются каждый день и один раз в неделю, неизменно каждый понедельник, ужинают вместе, исключительно вдвоем. К тому же, признался Жан-Пьер, Эстель – его любимица, это все знают. Он потупившись добавил, что скоро меня с ней познакомит, но нужно выждать. Затем нужно будет переждать вероятную отрицательную реакцию, дать ей время привыкнуть к мысли, что у отца появилась любимая женщина. «Ну, что же, как хочешь, - сказала я, но не позволяй ей тиранить себя», Жан-Пьер взглянул на меня почти с неприязнью и, нахохлившись, молчал остаток дороги.

Поиски квартиры, наконец, увенчались успехом, и начались хлопоты и суета – переезд, коробки... Все было расставлено по местам, вещи как бы сами собой расползлись по квартире. У нас теперь была наша совместная спальня, кабинет, комната для друзей, и большой салон. Началась новая жизнь, наша общая жизнь, – мы стали принимать гостей, ходить в театр и на концерты.
Родственники Жан-Пьера, у него было шесть братьев и сестра, приняли новость с радостью – наконец-то он расстался с одиночеством и стал добропорядочным гражданином; им не нравились его многочисленные, непродолжительные связи, на которые в их кругу смотрели неодобрительно. Думаю, что они немало посплетничали на мой счет, подивившись, что избраннницей Жан-Пьера стала русская. Они-то хорошо знали, что к русским он относится с предубеждением; с женой он расстался, узнав, что она изменяет ему с русским писателем, живущим в Париже и, чего он совсем не мог ей простить, писатель был совсем не хорош собой, да к тому же лет на десять старше Жан-Пьера, и это было сильным ударом по его довольно стойкому мужскому самолюбию. А обидевшиеся дамы из клуба «Мон Плезир» считали, что такой странный выбор – это просто кратковременный каприз и своеобразная месть неверной жене...
Прошел месяц с тех пор, как мы жили вместе. Жан-Пьер по-прежнему скрывал от Эстель, что он сменил адрес и живет не один. Каждый понедельник он исчезал по вечерам ужинать с ней. Меня начинала злить эта история и упорство Жан-Пьера с которым он потакал капризам избалованной девчонки. Но я решила, что вмешиваться не стану и буду необычайно «зен» в отношении Эстель.
В тот вечер мы направлялись в гости. Как только проехали тоннель, соединящий новый район Ля Дефанс и Париж, зазвонил мобильный телефон Жан-Пьера. Салон машины наполнился всхлипываниями, женский голос, задыхаясь от негодования и слез, кричал « Как ты мог?!... Все знают, кроме меня! Ты хочешь устроить свое счастье с ней и я тебе больше не нужна!...»
Жан-Пьер смущенно забормотал, «Успокойся детка, я тебе все объясню. Эрик дома, с тобой?»
«Нет его, он уехал на неделю. К тому же я не хочу его видеть! Никого не хочу видеть! И меньше всего тебя!», кричал, надрываясь голос.
Жан- Пьер, наконец догадался отключить громкоговоритель и, прижав телефон к уху, быстро заговорил «Не волнуйся, я сейчас приеду... я тебе все обьясню...»
Он запарковал машину, схватил меня за руку, вытащил из машины, стал извиняться и говорить, что гостей придется отменить, он должен срочно поехать к Эстель. Он отправил меня домой на такси, а сам помчался в пятнадцатый округ, где жила его дочь.
С отвратительным настроением я вернулась одна домой, вечер был так грубо испорчен. Не хотелось ни читать, ни смотреть телевизор. Я уснула на диване в гостиной, дожидаясь Жан-Пьера.
На следующее утро он был мрачен и не разговорчив. Я все ждала, что он расскажет мне, как прошел его разговор с Эстель, но он избегал моего взгляда, молча выпил чай, съел два бутерброда и, поцеловав меня, ушел в офис.

Все пошло по-прежнему – мы работали, принимали друзей, редко засиживались дома. По выходным, а иногда среди недели уезжали в К...., чтобы отдохнуть от парижского стресса и подышать морским воздухом.
Однажды Жан-Пьер позвонил мне с работы, чтобы предупредить, что срочно уезжает в К..... и предложил мне присоединиться к нему на следующий день, в четверг, и провести там «длинный викэнд», до самого понедельника. Меня очень устраивало его предложение, в тот день, в среду, у меня была встреча с важным чиновником, рискующая затянуться до позднего вечера. Но встреча закончилась намного раньше, чем предполагалось, и я решила отправиться в тот же день в К.... и сделать небольшой сюрприз Жан-Пьеру, он любил, когда мы ездили «домой» вместе. Я забросила свои вещи в машину и отправилась в путь.
Когда я въехала на пустынные улочки курортного городка, недавно освободившегося от летнего наплыва туристов, ночь уже вступила в свои ночные права и провожала мой автомобиль, уверенно проглаживающий шинами знакомый путь, подмигиванием розоватых неоновых ламп. Перед домом стояла машина Жан-Пьера, мотоцикл Жерара и незнакомый мне «Голь» черного цвета.
Я осторожно открыла входную дверь и вошла в холл. Было темно. Только на первом этаже в коридоре горел свет. Очевидно, все смотрели телевизор в так называемой комнате для игр, которая находилась в конце длинного коридора, куда выходили все шесть спален, располагавшиеся на этом этаже.
Я поднялась по лестнице. Было необычайно тихо. Проходя мимо последней спальни, я услышала приглушенные голоса. Один голос принадлежал Жан-Пьеру, женский голос мне был незнаком.
Я подошла вплотную к дверям. Голос Жан-Пьера звучал жалобно, – «Не надо, я прошу тебя..., больше этого никогда не нужно делать... Я не могу...». Женский голос тихо возразил, «Теперь уж ничего не изменишь. И ты только мой...». Раздался звук поцелуя. Затем какие-то звуки, похожие на мычание, как будто там, в комнате, кого-то мучили. Затем заскрипела кровать, совсем тихо, почти неслышно, но мне казалось, что громом гремели и шептание, и едва слышные звуки, доносившиеся из комнаты. От неожиданности я не могла пошевелиться. Меня стало трясти, как в ознобе, затем стало жарко. Жан-Пьер изменяет мне! Он там с какой-то женщиной и у себя, вернее, у нас в доме... Открыть дверь и застать предателя на месте преступления?! Нет, нет..., это слишком отвратительно!
Я неслышно прошла обратно по коридору, спустилась по лестнице, вошла в темную гостиную и без сил опустилась на диван.
Я не знаю сколько прошло времени, я как бы растворилась в темноте и перестала существовать...
Вдруг зажегся свет. Я медленно встала и увидела стоящего у двери Жан-Пьера. Он тупо уставился на меня, открыв рот и широко раскрыв глаза. Затем, глупо улыбнувшись, сказал «Ты..., и остаток фразы проговорил, как немой – рот его открывался, а звуков никаких не исходило.
«Да,!», сказала я, «Я все знаю...».
За спиной его показалась молодая женщина и также застыла на полпути, увидев меня.
«Эстель», сказал Жан-Пьер, не отрывая от меня взгляда, «это... это ...»
Женщина резко повернулась и исчезла в полумраке.
У меня в голове набатом отдавалось «Эстель! Эстель! Эстель!» Да это же... На камине стояли ее фотографии... Стало противно, холодно, и страшно.
Едва не сбив с ног Жан-Пьера, я промчалась, как если бы за мной гналась стая оголодавших хищников, к своей машине и, чудом не зацепившись за ворота, выехала со двора. Я не помню, как доехала до дома. Это была самая длинная дорога в моей жизни.
Через неделю, без звонка, без предупреждения пришел Жан-Пьер. Он открыл дверь своим ключем и тут же, с порога, сказал, «Прости меня, я не знаю, как это все получилось... Это

было в тот вечер, когда она узнала о нас с тобой... Она так безутешно плакала и говорила, что я принадлежу ей, и больше никому не могу принадлежать... Я не знаю, как это получилось... я не виноват...», и попытался улыбнуться.
Он был жалким, ничтожным, гадким. Мне хотелось его растоптать. И я только надеялась, что он не станет, по своему обыкнованию, хватать мою руку. Он, как бы догадываясь, что не стоит приближаться ко мне, поставил у двери плоский, завернутый в бумагу предмет, который он держал подмышкой.
«Я знаю, что все потеряно, и я никогда не увижу тебя. Это тебе. И прошу тебя...» он умоляюще смотрел на меня.
«Уходи», сказала я.
Прошло несколько недель. Я старалась стереть из памяти Жан-Пьера, как если бы его и не было никогда в моей жизни. Пакет так и стоял на том же месте, где его оставил Жан-Пьер. Я обходила этот предмет, стараясь не глядеть на него.
Как-то осенним вечером, когда лил дождь и не хотелось выбираться из дома, я устроилась с ногами на диване, глядя на полыхавшее в глубине небольшого камина пламя. Невольно вспомнился Жан-Пьер и я вдруг подумала, что совершенно забыла какой он, память моя услужливо стерла черты его лица. Я поднялась, подошла к пакету и осторожно, как если бы это была бомба, которая в любой момент может взорваться, стала разворачивать плотную, коричневую бумагу. Показалась деревянная рама, холст. Картина!
Я вытащила ее, подняла повыше, и сразу узнала ее – букет Бюффе.
Это был дорогой подарок.
Я поставила картину на диван и села на стул напротив. Букет ожил в отблесках огня, заметались темные стебли, закивали головками черные цветы.
Я долго смотрела на картину, пока не погас огонь в камине и не стало совсем темно...

Какая замечательная ирония от века прошлого в век сегодняшний!

Что всякий должен знать?
Наша эпоха, господа,- эпоха великих потрясений, тревог и поисков. Мы стоим перед грядущим будущим, чреватым переменами, и вместе с тем, подобно Орфею, должны "вычищать Авгуровы конюшни прошлого" До войны у людей была мораль, старая мораль, но теперь они мораль свою убили и закопали и написали на камне; У людей была мораль, старая мораль, но они ее убили и закопали и на камне написали: У людей была мораль, но они ее убили и закопали и на камне не написали ничего. Вместо нее появилось нечто новое, появилась прекрасная богиня психоанализа и по-своему (к великому ужасу дряхлых моралистов) объяснила подоплеку наших страданий, радостей и мучений. Кто однажды использует наше мыло для бритья "Бархатин", навсегда откажется от других сортов. Кто однажды посмотрит на мир сквозь призму "Фрейдизма для всех", не пожалеет об этом.

Господа, в пустом анекдоте выражена бывает иногда глубочайшая истина. Приведу следующий: Сын: "Папа, я хочу жениться на бабусе..." Отец: "Не говори глупостей". Сын: "Почему же, папа, ты можешь жениться на моей маме, а я не могу на твоей?" Пустяк, скажете. Однако в нем, в этом пустяке, уже есть вся сущность учения о комплексах! Этот мальчик, этот чистый и честный юноша, которому отец (тупой рутинер) отказывает в удовлетворении естественной страсти, либо страсть свою затаит и будет всю жизнь несчастлив (Tanta* lus-комплекс), либо убьет отца (каторга-комплекс), либо, наконец, желание свое все-таки исполнит, несмотря ни на что (счастливый брак-комплекс), Или возьмем другой пример: человек, скажем, чувствует приступ непонятного страха, встретившись в лесу с тигром. Чем же этот страх объяснить? Изящный и простой ответ, господа, нам дается психоанализом: несомненно, что этого человека в раннем детстве напугала картинка или тигровая шкура под маминым роялем; этот ужас (horror tigris) продолжает в нем жить подсознательно, и потом, в зрелом возрасте, при встрече с настоящим зверем, как бы вырывается наружу. Будь с ним вместе в лесу толковый врач, он бы из пациента выудил бирюльку воспоминания, а тигру напомнил бы в простых словах, как он, тигр, в свое время вкусил человеческого мяса, отчего и стал людоедом. Результат беседы ясен.

Господа, проверяйте психоанализом ваши сны. Кому из нас не приходилось после сытных разговен, "орать во власти кошемара" или, после поездки на Фирвальдштетское озеро, видеть во сне Фирвальдштетское озеро? Но почему это бывает? А вот почему. Человек, съевший три четверти пасхи и ночью вступивший в борьбу с помесью сатира и мастодонта, находится под гнетом собственных неудовлетворенных желаний (эротических) Озеро значит то же самое.

Таким образом, чем вольготнее человеку живется, чем благосклоннее он к своим мельчайшим желаниям, чем веселее и основательнее он потворствует им, тем реже он видит дурные сны, тем здоровее его душа. Действительно наука установила, что некоторые римские императоры (Декамерон, например) не видели снов вовсе.

Господа, вы ничего не разберете в пестрой ткани жизни, если не усвоите одного, жизнью правит пол. Перо, которым пишем возлюбленной или должнику, представляет собой мужское начало, а почтовый ящик, куда письмо опускаем,- начало женское. Вот как следует мыслить обиходную жизнь. Все детские игры, например, основаны на эротизме (это надо запомнить особенно твердо). Мальчик, яростно секущий свой волчок,- подсознательный садист, мяч (предпочтительно большого размера) мил ему потому, что напоминает женскую грудь; игра в прятки является эмиратическим (тайным, глубинным) стремлением вернуться в материнскую утробу. Тот же эдипов комплекс отражен в некоторых наших простонародных ругательствах.

Куда ни кинем глаза или взгляд,- всюду половое начало. Обратимся ли к общеизвестным профессиям - оно тут как тут: архитектор строит дом (читай, строит куры), кинооператор крутит (читай: с такой-то), докторша ухаживает за больным (читай, больной выздоравливает и ухаживает за докторшей). Филологи подтвердят, что выражения: барометр падает, падший лист, падшая лошадь - все намеки (подсознательные) на падшую женщину. Сравните также трактирного полового или половую тряпку с половым вопросом. Сюда же относятся слова: пол-года, пол-саженн, пол-ковник и т. д. Немало есть и имен, проникнутых эротизмом: Шура, Мура, Люба (от "любви"). Женя (от "жены"), а у испанцев есть даже имя "Жуан" (от "Дон-Жуана").

Чем бы вы ни занимались, о чем бы вы ни думали, помните, что все ваши акты и действия, мысли и думы совершенно удовлетворительно объясняются, как выше указано. Употребляйте наше патентованное средство "Фрейдизм для всех", и вы будете довольны. У нас имеются благодарственные отзывы от многих писателей и художников, от 3-х инженеров, от педагогов, от акушерок и проч., и проч. Действие моментальное и приятное. Всякий человек-модерн должен этим запастись. Высоко, интересно! Поразительно дешево!

В. Набоков (Париж) 1931 г.

Задумалсо...
Набоков.
Фреидизмы.
Тонко.
Глубоко.
Красиво.
+стопицот.

Оветила
Рассказом
О разном
Продолжим.....
О чём же??? )))))

СОВЕТЫ

(Письмо к Щ.....ву)

Уча других, также учишься. Посреди моего болезненного и трудного времени, к которому присоединились еще и тяжелые страдания душевные, я должен был вести такую деятельную переписку, какой никогда у меня не было дотоле. Как нарочно, почти со всеми близкими моей душе случились в это время внутренние события и потрясения. Все каким-то инстинктом обращалось ко мне, требуя помощи и совета. Тут только узнал я близкое родство человеческих душ между собою. Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны и почти знаешь, что нужно сказать им. Этого мало; самый ум проясняется: дотоле сокрытые положенья и поприща людей становятся тебе известны, и делается видно, что кому из них потребно. В последнее время мне случалось даже получать письма от людей, мне почти вовсе незнакомых, и давать на них ответы такие, каких бы я не сумел дать прежде. А между прочим, я ничуть не умней никого. Я знаю людей, которые в несколько раз умней и образованней меня и могли бы дать советы в несколько раз полезнейшие моих; но они этого не делают и даже не знают, как это сделать. Велик бог, нас умудряющий! и чем же умудряющий? -тем самым горем, от которого мы бежим и хотим сокрыться. Страданьями и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах. Но кто уже приобрел одну из этих крупиц, тот уже не имеет права скрывать ее от других. Она не твое, но божье достоянье. Бог ее выработал в тебе; все же дары божьи даются нам затем, чтобы мы служили ими собратьям нашим: он повелел, чтобы ежеминутно учили мы друг друга. Итак, не останавливайся, учи и давай советы! Но если хочешь, чтобы это принесло в то же время тебе самому пользу, делай так, как думаю я и как положил себе отныне делать всегда: всякий совет и наставление, какое бы ни случилось кому дать, хотя бы даже человеку, стоящему на самой низкой степени образования, с которым у тебя ничего не может быть общего, обрати в то же время к самому себе и то же самое, что посоветовал другому, посоветуй себе самому; тот же самый упрек, который сделал другому, сделай тут же себе самому. Поверь, все придется к тебе самому, и я даже не знаю, есть ли такой упрек, которым бы нельзя было упрекнуть себя самого, если только пристально поглядишь на себя. Действуй оружием обоюдуострым! Если даже тебе случится рассердиться на кого бы то ни было, рассердись в то же время и на себя самого, хотя за то, что сумел рассердиться на другого. И это делай непременно! Ни в каком случае не своди глаз с самого себя. Имей всегда в предмете себя прежде всех. Будь эгоист в этом случае! Эгоизм - тоже не дурное свойство; вольно было людям дать ему такое скверное толкование, а в основанье эгоизма легла сущая правда. Позаботься прежде о себе, а потом о других; стань прежде сам почище душою, а потом уже старайся, чтобы другие были чище.

Н. В. Гоголь

Изобретатель

— Ну, что же ты, Прохорыч? — глаза председателя смотрели строго, и Сидор Прохорович только тяжело вздохнул в ответ. — Опять за старое взялся? — председатель близоруко поднёс к глазам листок бумаги, не торопясь прочитал: «Поскольку ночью из трубы дома гр. Плужняка ударил столб огня до небес, моя свинья с перепугу передавила всех поросят. Требую возместить ущерб. Дарья Засухина».
Прохорыч облизал пересохшие губы.
— Виктор Фомич, ей-богу, не нарочно получилось. Плазма через край выплеснулась чуток…
— Плазма?! — председатель утомлённо покачал головой. — Когда ты, Прохорыч, остепенишься? Старый ведь уже человек, кооперативное стадо тебе доверено… А ты? Кур, икру мечущих, вывел? Вывел. Что тебе учёные ответили? «Использование представленных образцов „птичьей икры“ затруднено в связи с необычайной прочностью скорлупы». Воробьи шерстистые зачем тебе понадобились? — Виктор Фомич с негодованием посмотрел на пыльный комок, нахально скачущий по подоконнику. — Над биологией надругался, теперь на физику перешёл? Последний раз предупреждаю — прекращай! Займись делом. Элетропастуха когда установишь? Ждёшь, чтобы стадо посевы потравило?
— Так ведь, Виктор Фомич, — робко подал голос Прохорыч, — устарел он, электропастух-то. Я так думаю, что нам лучше голографическую установку применить.
— Чего, чего? — насторожился председатель.
— Голографию, объёмное изображение то есть, — совсем сник Прохорыч. — Я посчитал, получается, что одна телевизионная установка может проецировать объём ное изображение забора вокруг всех полей…
— Всё, — выдохнул председатель, — замолчи! Иди, ставь электропастуха. И брось свои штучки, — повысил он голос, — прежде всего голо эту!

Виталий Пищенко

Юмор из интернета, возможно, старый, но для меня новый ))))

Жена 1.0
Наблюдение опытного пользователя
В прошлом году один мой друг заапгрейдил Девушку 1.0 до Жены 1.0 и обнаружил, что она занимает кучу памяти и оставляет очень мало системных ресурсов для других приложений. И недавно он заметил, что Жена 1.0 еще и запускает дочерние процессы, которые тоже отнимают ценные ресурсы. Ни в рекламных листках, ни в документации такой феномен не был описан, хотя по информации, полученной от других пользователей, подобного и следовало ожидать в связи с природой данного приложения.

Вдобавок ко всему Жена 1.0 инсталлируется таким образом, что всегда запускается при инициализации системы и следит за процессом работы. Он обнаружил, что некоторые приложения, в том числе Футбол 10.3, Пивцо 1.5 и Рыбалка 7.0 вообще перестали работать в его системе, вызывая аварийный сброс при попытке выполнения (хотя никогда раньше таких проблем не было).

При инсталляции Жена 1.0 не предоставляет выбора, устанавливая нежелательные добавки, вроде Тещи 55.8 и бета-релиза Шурина. Также кажется, что производительность системы падает с каждым днем.

В следующем релизе Жены 2.0 нам хотелось бы увидеть такие возможности: кнопка «Не напоминай мне больше»; кнопка минимизации; опция в Uninstall, позволяющая установить Жену 2.0 таким образом, чтобы в любой момент можно было удалить ее без потери cash и других системных ресурсов; опция, позволяющая запустить сеть в режиме неразборчивости, что сделает функцию опробования системного оборудования значительно более полезной.

Лично я решил избежать всех головных болей, связанных с Женой 1.0 и продолжать использовать Девушку 2.0. Но все равно у меня с ней возникли проблемы.

Оказывается, невозможно поставить Девушку 2.0 поверх системы с Девушкой 1.0: сперва необходимо удалить Девушку 1.0. Другие пользователи говорят, что это очень старая ошибка, и что я должен был бы о ней знать. Говорят, разные версии Девушек конфликтуют по поводу совместного использования порта ввода-вывода. Думаю, они давно могли бы и исправить такую глупую ошибку. Хуже того, программа удаления Девушки 1.0 работает нестабильно, иногда оставляя в системе следы работы приложения. Еще один неприятный момент: все версии Девушки постоянно выводят короткие надоедливые сообщения о необходимости апгрейда до Жены 1.0.

Предупреждение об ошибке
У Жены 1.0 есть недокументированная ошибка. Если попытаться установить Любовницу 1.1 без удаления Жены 1.0. Жена 1.0 уничтожит все файлы MS Money и затем сама себя удалит. Затем Любовница 1.1 откажется продолжать установку, заявляя о недостаточности ресурсов.

Как обойти ошибку
Чтобы обойти описанную выше ошибку, попробуйте установить Любовницу 1.1 на другой системе и никогда не запускайте приложения для передачи данных вроде LapLink 6.0. Также берегитесь аналогичных shareware-приложений, способных перенести вирусы и заразить Жену 1.0. Еще одно решение — работать с Любовницей 1.0 анонимно через провайдера. Но и здесь приходится быть осторожным, чтобы случайно не скачать себе по UseNet вирус, и подсадить ресурсы MS Money.

О женщины, женщины!..

Сергей Кузьмич Почитаев, редактор провинциальной газеты «Кукиш с маслом», утомленный и измученный, воротился из редакции к себе домой и повалился на диван.
- Слава богу! Я дома наконец... Отдохну душой здесь... у домашнего очага, около жены... Моя Маша - единственный человек, который может понять меня, искренно посочувствовать...
- Чего ты сегодня такой бледный? - спросила его жена, Марья Денисовна.
- Да так, на душе скверно... Пришел вот к тебе и рад: душой отдохну.
- Да что случилось?
- Вообще скверно, а сегодня в особенности. Петров не хочет больше отпускать в кредит бумагу. Секретарь запьянствовал... Но всё это пустяки, уладится как-нибудь... А вот где беда, Манечка... Сижу я сегодня в редакции и читаю корректуру своей передовой. Вдруг, знаешь, отворяется дверь и входит князь Прочуханцев, давнишний мой друг и приятель, тот самый, что в любительских спектаклях всегда первых любовников играет и что актрисе Зрякиной за один поцелуй свою белую лошадь отдал. «Зачем, думаю, черти принесли? Это недаром... Зрякиной, думаю, пришел рекламу делать»... Разговорились... То да се, пятое, десятое... Оказывается, что не за рекламой пришел. Стихи свои принес для напечатания...
«Почувствовал, говорит, я в своей груди огненный пламень и... пламенный огонь. Хочется вкусить сладость авторства...»
Вынимает из кармана розовую раздушенную бумажку и подает...
«Стихи, говорит... Я, говорит, в них несколько субъективен, но все-таки... И Некрасов был субъективен...»
Взял я эти самые субъективные стихи и читаю... Чепуха невозможнейшая! Читаешь их и чувствуешь, что у тебя глаза чешутся и под ложечкой давит, словно ты жёрнов проглотил... Посвятил стихи Зрякиной. Посвяти он мне эти стихи, я бы на него мировому подал! В одном стихотворении пять раз слово «стремглав»! А рифма! Ландышей вместо ландышей! Слово «лошадь» рифмует с «ношей»!
«Нет, говорю, вы мне друг и приятель, но я не могу поместить ваших стихов...»
«Почему-с?»
«А потому... По независящим от редакции обстоятельствам... Не подходят под программу газеты...»
Покраснел я весь, глаза стал чесать, соврал, что голова трещит... Ну как ему сказать, что его стихи никуда не годятся? Он заметил мое смущение и надулся, как индюк.
«Вы, говорит, сердиты на Зрякину, а потому и не хотите печатать моих стихов. Я понимаю... Па-анимаю, милостивый государь!»
В лицеприятии меня упрекнул, назвал филистером, клерикалом и еще чем-то... Битых два часа читал мне нотацию. В конце концов пообещал затеять интригу против моей особы... Не простившись уехал... Такие-то дела, матушка! 4-го декабря, на Варвару, Зрякина именинница - и стихи должны появиться в печати во что бы то ни стало... Хоть умри, да помещай! Напечатать их невозможно: газету осрамишь на всю Россию. Не напечатать тоже нельзя: Прочуханцев интригу затеет - и ни за грош пропадешь. Изволь-ка теперь придумать, как выбраться из этого ерундистого положения!
- А какие стихи? О чем? - спросила Марья Денисовна.
- Ни о чем... Ерунда... Хочешь, прочту? Начинаются они так:

Сквозь дым мечтательной сигары
Носилась ты в моих мечтах,
Неся с собой любви удары
С улыбкой пламенной в устах...

А потом сразу переход:

Прости меня, мой ангел белоснежный,
Подруга дней моих и идеал мой нежный,
Что я, забыв любовь, стремглав туда бросаюсь,
Где смерти пасть... О, ужасаюсь!

И прочее... чепуха.
- Что же? Это стихи очень милые! - всплеснула руками Марья Денисовна. - Даже очень милые! Чем не стихи? Ты просто придираешься, Сергей! «Сквозь дым... с улыбкой пламенной»... Значит, ты ничего не понимаешь! Ты не понимаешь, Сергей!
- Ты не понимаешь, а не я!
- Нет, извини... Прозы я не понимаю, а стихи я отлично понимаю! Князь превосходно сочинил! Отлично! Ты ненавидишь его, ну и не хочешь печатать!
Редактор вздохнул и постучал пальцем сначала по столу, потом по лбу...
- Знатоки! - пробормотал он, презрительно улыбаясь.
И, взяв свой цилиндр, он горько покачал головой и вышел из дома...
«Иду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок... О женщины, женщины! Впрочем, все бабы одинаковы!» - думал он, шагая к ресторану «Лондон».
Ему хотелось запить...

Чехов. А.П.

Это смешно и грустно, поэтому не в анекдотах.

Ерофеев Венедикт Васильевич
Из записных книжек

Надо привыкать шутить по-"Крокодильски", например, так: "Будь у нее
формы, я взял бы ее на содержание".

в обществе блестящих женщин села Караваева

Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя
опора и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою
усталую спину.

* что удобнее потерять: вкус или совесть?

* если это система, то очень нервная, эта система.

и хочется кому-нибудь что-нибудь внедрить

О благородстве спорить нечего. У Матфея уже изложены все нормы
благородства.

Джесси Стюарт: "Нет в мире лучших слов, Тэккер, чем "поедем-ка домой"!"

Любую подлость оправдывать бальзаковским: "Я - инструмент ... на
котором играют обстоятельства".

В мой венец он вплел 2-3 своих лавра, а я потом ходил и не понимал:
откуда это так плохо пахнет?

все проделывала с потрясающей пластичностью

Хорошему человеку всегда хорошо

Одна русская дама у Герцена: "Что мне надо сделать, чтобы полюбить
Швэйцарию?"
*
И чудак же этот Ахиллес Пелид! У всех нормальных людей только пятка
неуязвима, а у этого - все наоборот.

Продается ручной скворец по кличке Федя. Разговаривает, свищет
по-соловьиному, поет "Цыганский барон" и целуется. Цена 75 руб.

философские камни в печени

Завет Талейрана: никогда не следовать первому побуждению сердца,
потому что оно всегда хорошо.

женщина неограниченных возможностей

Не женщина, а телесное наказание

И еще женское имя: Галиматья.
Вот еще красивое женское имя: Антанта.
И еще женское имя: Агентура.

Целых три рубля! "За каждым крупным состоянием кроется злодейство",
сказал Бальзак.

Любимый герой Шолохова (Давыдов, "Поднятая целина") говорит: "Ты бы
лучше массовую работу вел, а расстреливать - это просто".

Лично я убежден в историчности Адама и Евы.

громадная душа в щуплом и веснушчатом теле. Не женщина, а
стихотворение в прозе.

из матафизических соображений

За одно и то же, т. е. за один способ поведения, известную группу
металлов называют благородными, а газы - инертными.

"только деньгам нужна красота, красоте же и денег не надо"

Любите безмолвные игры.

Я успел только пригубить из чаши восторгов, и у меня ее вышибли из рук.

А то, что я принимал за путеводные звезды, оказалось - потешные огни.

Двенадцатый день не пью, и замечаю, что трезвость так же
губительна, как физический труд и свежий воздух. Мелкое наблюдение: я
никак не могу вспомнить один редко употребляемый и более крепкий синоним
к словам "мракобес", "ретроград", - "реакционер", "рутинер" - который
уже день не могу вспомнить. Бьюсь об заклад, как только сниму с себя
зароки и выпью первые сто грамм, припомню немедленно.

А я и спрашиваю: "Ангелы небесные, вы еще не покинули меня?". И
ангелы небесные отвечают: "Нет, но скоро".

Научись скорбеть, а блаженствовать - это и дурак умеет.

И при всем том я еще не встречал человека, которого эротическое до
такой степени поглощало бы всего.

"Берегите слезы ваших детей, чтобы они могли пролить их на вашей
могиле" (Пифагор).

Бонапарт рекомендовал как можно чаще оперировать понятиями, ничего
не выражающими и все объясняющими, например "судьба".

Прежде у людей был оплот. Гусар на саблю опирался, Лютер - на бога,
испанка молодая - на балкон. А где теперь у людей опора?

Есть языки, в которых вообще нет бранных слов и выражений, тем
более нецензурных. У малайцев, например, самое сильное оскорбление и
ругательство: "Как тебе не стыдно!"


"Гляжу я на тебя, Тихонов, и думаю: отчего это все великие люди
плохо воспитаны?
*
Колхоз дело добровольное: хошь, не хошь, а вступать надо.

гарнизонным языком и походкою

Эпикур, в письме к Менелаю, свое знаменитое: "Благодарение
божеств[енной] натуре, за то, что она нужное сделала нетрудным, а
трудное - ненужным".

Мистика всегда шла бок о бок с половой распущенностью.

Дворник у Максимова: "Я вас всех приведу в исполнение!"

Вот и Христос: "тут же разрушу храм и в три дня его построю".
Почему же в три, если он мог и в одно мгновение? Так убедительнее для
обывателя.

Они работают, ну и пусть работают. Это очень мило с их стороны.
"обморочным ощущением отчаяния"

Не забывать о главном: трогательность.

Следует вести себя удовлетворительно. Отлично себя вести - нехорошо
и греховно.

Дай мне пять минут. Я хочу кое-что тебе сказать.
Ты только не перебивай меня. Только выслушай – и я уйду.
Как обещала.
Ты всегда мне говорил, что обещания нужно сдерживать. Легко говорить, когда ты это умеешь делать. А я не умею. И никогда не считала это большим пороком. До того, как встретила тебя.
Сейчас я хочу дать тебе пару обещаний, которые обязательно сдержу. Если ты уделишь мне всего пять минут.

Вот, ты на меня даже не смотришь. Ты уже знаешь, что я хочу сказать, и тебе это не интересно. Вернее, ты думаешь, что точно знаешь.
Ты думаешь, я у тебя буду прощения просить?
Нет, не буду. Потому что знаю, что они нахуй тебе не упали, прощения мои. И можешь даже отвернуться, я всё равно в глаза тебе смотреть не хочу, и не буду.
Я спасибо тебе сказать хотела, только и всего. За всё, что ты для меня сделал. Хотя, понимаю прекрасно, куда я могу свои спасибы себе засунуть.
А я всё равно скажу. Это ведь нетрудно.
Ты всегда выполнял свои обещания, в отличии от меня. А меня всегда раздражало твоё превосходство надо мной. Сдерживать свои обещания у тебя получается так же естественно, как я умею врать. В этом мы с тобой профессионалы. Каждый в своём деле.
Только твоё умение всегда вызывало у меня зависть неприкрытую, а моё никому не нужно. Даже мне самой.

А теперь повернись ко мне лицом. Я всё-таки хочу посмотреть тебе в глаза. Не заставляй меня садиться на корточки, и ловить твой взгляд где-то внизу. Я же гордая. Я же никогда так не сделаю. Я никогда и ни перед кем на колени не опускалась, и не опущусь.
Расскажи мне: а как выглядит тот чёрт, который, в недобрый час, дёрнул тебя помотреть в мою сторону, нашёптывая тебе обо мне то, чего никогда не было в помине. И почему ты ему поверил? Ты же умный человек, вроде.
Ну, посмотри же на меня, что ты отворачиваешься брезгливо? Ты думаешь, для тебя я исключение сделаю? На пол опущусь, и оттуда заискивающе в глаза твои смотреть буду? Ха!

Стой, ты куда?
Подожди! Подожди, я же не закончила! Ещё не прошло пяти минут… Сядь обратно, я ещё буквально пару слов скажу – и всё. И я сама уйду. Дай мне возможность выполнить своё обещание.
Пожалуйста.
Не хочешь на меня смотреть? Хорошо, не смотри, не надо. Я сама на тебя посмотрю. Снизу.
Нет, мне не холодно. Нет, коленочки не болят. Что ты, мне очень удобно там. Тем более, что, раз уж начинать – так делать сразу всё.
Я вот что сказать тебе хотела… Щас, подожди…
Ты… Ты прости меня. Прости меня, дуру.

Молчи. Тссссссссс… Не говори ничего. Не останавливай. Дай мне всё сказать, пока могу ещё. Пока само идёт.
Ты простишь меня, я знаю. Я точно это знаю, потому что ты умеешь прощать. Это тоже всегда вызывало у меня непонимание, с примесью зависти.
Прости меня. Хотя я понимаю, что это трудно сделать.
Я же забрала у тебя всё, ничего не дав взамен. Я же так часто видела твою боль, и не старалась её унять, хотя мне это ничего не стоило.
Временами я пыталась хоть как-то тебя отблагодарить, после чего жалела о своих порывах, потому что видела, что тебе от них только хуже.
Я раздражась, не пытаясь даже понять зачем ты это делаешь… Я не хотела менять в своей жизни ни-че-го, и, уж тем более, впускать в неё тебя.
Знаешь, почему?

Нет, мне не смешно, это нервы, вероятно. Терять мне уже нечего. Всё что можно было проебать – я уже проебала. Ничего не осталось.
Ты посмотри на себя. Какой ты? В зеркало посмотри. Не хочешь? Тогда я сама тебе скажу. Ты умный, ты мудрый, ты всё умеешь. Как? Ну, как, блять, у тебя это всё получается?!
Всё-то ты можешь, всё-то ты умеешь. Любить, понимать, прощать, делиться, дарить, отдавать, удивлять, беречь, ценить… И как-то всё сразу, и одновременно. Человек-оркестр.
А теперь посмотри на меня. На меня посмотри! Кто я? Что я умею кроме как губой шлёпать, и жопой вертеть? И как я на твоём фоне выгляжу – ты замечал вообще?
Ты ничего не замечал!
Ты же в упор не видел, насколько я ущербна, по сравнению с тобой! Я не умею любить, не умею понимать, не умею прощать и просить прощения… Я не умею даже вовремя остановиться…
Ты ничего этого не замечал, и не хотел видеть! Я, как могла, старалась тебе это доказать.
А ты, вместо того, чтобы всё понять – только любил всё сильнее.
Но я ведь даже любовь ценить не умею, видишь?
Почему ты не понял этого раньше?
Почему с христианским смирением терпел? Чего ты добивался, а?
С каждым днём, каждым своим поступком ты всё сильнее подчёркивал разницу между нами… Ты ждал, что когда-нибудь, я всё оценю?

В глаза! Смотри мне в глаза!
Я ненавидела тебя. Временами. Ненавидела, и сознательно избегала любых контактов. Пряталась, убегала…
Ты меня искал, ловил, возвращал… И всё только для того, чтобы я снова чувствовала себя никчемной тварью. Ты же не понимал этого, не хотел понимать. А я не могла сказать тебе это в глаза.
А вот сейчас настало время.
Оно очень вовремя настало. Тогда, когда ничего уже не изменить. Наверное, поэтому мне сейчас так легко всё это говорить. Потому что сейчас я развернусь – и уйду.
И там, за дверью, у меня начнётся новая жизнь.
Не такая, как была до тебя, и не такая, как с тобой.
Это всё будет называться «после тебя».
Я не знаю, какой она будет, жизнь эта. Она только началась. Я ещё ничего впереди не вижу. Может, я вообще иду не туда куда надо?

Но я не пропаду. Потому что ты научил меня любить. Научил добиваться своего. И даже научил скрывать свою боль от чужих глаз.
Странно, как это у тебя вообще получилось.
А ещё я поняла, почему ты умеешь быть счастливым, а я – нет.
Ты всегда любил и прощал, а я – только подставляла щёку под чьи-то губы и делала вид что «ладно, проехали». Вот в этом была наша с тобой разница. Разница, которую я не смогла вынести, а ты не смог понять, что произошло.
А теперь я больше не чувствую себя ущербной и никчемной. Я научилась прямо смотреть в глаза, и говорить правду. Научилась сдерживать свои обещания и отдавать себя всю, без остатка, даже зная, что никто этого не оценит.
Просто я очень постаралась стать тобой.

А теперь я встану. Мне нет больше необходимости смотреть тебе в глаза.
Я обещала тебе, что займу у тебя всего пять минут. Я сдержала своё обещание.
Я обещала тебе развернуться и уйти. Смотри, я это делаю.

Я только не обещала, что никогда не буду тебя любить.

© Мама Стифлера

Когда я был ребёнком, моя семья около года жила в Маркакеше – отличное место для всяких историй. Обезьяны были повсюду, и мы всегда хотели одну, но они оказывались шустрее. И тогда один старик научил нас хитрости. Надо взять бутылку и насыпать в неё орехов. Обезьяна увидит орехи в бутылке, сунет туда лапу и схватит орехи. Но теперь ладонь сжата в кулак, с орехами в нём, и она уже не может вынуть лапу из горлышка. Обезьяна впадает в панику, ей не приходит в голову разжать лапу, и она таскает бутылку за собой. И тогда её совсем просто поймать.
Та же история с успехом. В мире полно людей, слоняющихся по жизни с рукой в бутылке и гадающих, в чём причина их несчастья. Это миф нашего века – «успех принесет тебе счастье» Но вот пролетит мимо Синяя птица счастья и что она делает? Гадит им на головы. Они не знают этого, но чего бы им действительно хотелось, так это того, что досталось тебе, - полного провала, поражения в битве жизни.
Даже из уст Ленни это звучало притянутым за уши.
- Я серьёзно, - сказал он. – Поражение – это искусство. Научись хорошенько терпеть поражение и будешь счастлив, как Ларри, - он замолчал и ухмыльнулся. – Знаешь Ларри?
Я задумался. Фраза «счастлив, как Ларри» была из тех, которые мне часто приходилось слышать путешествиях по Ирландии, но я понятия не имел, кто такой Ларри.
- Святой Лаврентий, верховный святой, по части счастья, - объяснил мне Ленни. – Вечно улыбающийся и смеющийся. Он был так чертовски счастлив всё время, что до смерти надоел римлянам. Они привязали его к шесту, подожгли и оставили гореть заживо. Пару минут спустя, услышав смех, они вернулись посмотреть, в чём дело. И Лари сказал им с широкой улыбкой на устах:
«Я уже прожарился с одной стороны, можно переворачивать»
А теперь скажи мне, знаешь ли ты кого-нибудь вроде Ларри ? Вечно улыбающегося всякий раз, когда вы встречаетесь? И так ли он счастлив?

Очень хорошая книга для чтения, поучения, рекомендую: « Царь – оборванец и секрет счастья» Джоэль Бен – Иззи.

Жизнь такова – это идеальный круг. И наша задача – рисовать его снова и снова на большом чистом холсте. Нет ничего сложнее и ничего проще. Ты начинаешь в некой точке, двигаешься по кругу, чтобы в конце концов вернуться в ту же самую точку. – и Ленни медленно изобразил круг указательным пальцем.
Самое трудное – это когда ты на середине. Ты не знаешь, что делать дальше, куда идти – вперёд или назад. Это как с тем парнем, который плыл через реку и по дороге решил, что до другого берега далеко и поворачивает назад. Но, ты же знаешь, что в жизни нет пути назад.
Ленни открыл дверцу печки, и я ощутил внезапную волну тепла от огня. Он подобрал кочергу и повозился с поленьями. Я думал, он собирается подкинуть ещё дров, но он потянулся через стол, взял шляпу и …. сунул её в огонь. Импульсивно я дёрнулся, чтобы выхватить её, но остановил себя. Кочергой он затолкал её подальше, а затем закрыл дверцу.
Я седел пригвождённый к креслу и наблюдал, как пламя объяло мою шляпу. Потихоньку она начала тлеть, наполняя печку синеватым дымом, внезапно верх её жарко вспыхнул.
Я наблюдал за этим зрелищем несколько минут, а потом взглянул на Ленни, глядевшего на огонь, лицо его было не менее печально, чем моё.
- Способность отпускать, - сказал он мягко. – В ней вся жизнь. Мы рождаемся, крепко стиснув кулачки, а когда умираем, мы разжимаем ладони. – Ленни вытянул вперёд правую руку ладонью вверх. – Нам стоит уметь умирать, поэтому полезно учиться понемногу каждый день.

Автор тот же.

Тема названа создателем как КРЕО.вот по моему креативненько так автор постарался:

Сделка

- Я вас беру. Вы мне подходите. – деловито сказала женщина.
- В каком это смысле – беру ? – не понял Семенов.
- Ну.. как машину. Мужчину сейчас надо брать как машину. Вы какой-то не расторможенный.
- Растаможенный. – поправил механически Семенов – Вот даже какие подходы сейчас в моде… Ну давайте.
- Пробег у вас какой? – деловито спросила женщина.
- Сорок лет уж бегаю. – честно ответил Семенов - Верой-правдой… Не подводил.. Никто не жаловался.
- Сорок? – недоверчиво переспросила женщина – Не сказала бы…

- Предыдущая хозяйка аккуратная и заботливая была. С таким уходом – еще сорок бы бегал.
- А почему избавляется? – продолжила женщина.
- Другой агрегат себе купила. Покруче. – пояснил Семенов - За ненадобностью и избавляется.
- Все так говорят. – хмыкнула женщина – Заграничная бабушка аккуратененько в церковь ездила? А сам небось битый..
- Дык сорок лет. – пожал плечами – В сорок лет – кто не битый-то? Но бит несерьезно – облицовку не повело, рот закрывается. Там задели, тут зацепили. Разок угоняли – спину поцарапали.
- Вижу, вижу.. Ничего. От угона мы застрахуемся. – уверенно сказала покупательница
- Никто! Абсолютно никто не застрахован от угона! – хихикнул Семенов.
- Это мы посмотрим еще. – оборвала веселье женщина - А мотор? Не барахлит? Ходовая там..
- Да нормально все. Не было проблем пока. Не новое, конечно, но работает. Еще побегаю – заверил Семенов – По мелочам только. Чихаю иногда, кашляю, греюсь…
- Эмм. Ну.. Вроде как подходит мне. И вид - ничего. Ваши условия?
- Вид! Хороший тюнинг и вообще мечта, а не машина получится. Значит так. – начал загибать пальцы Семенов – Перво-наперво – топливо чтоб качественное.
- А может… может как-нить.. – замялась женщина.
- Не, не, не. Никаких салатиков, макарон. Мясо. Много. На салатиках много вы там наездите? Понимать надо.
- А расход большой? – продолжила сомневаться женщина.
- Не маленький. – твердо сказал Семенов – А что вы хотели – представительский класс. И это.. чтоб топливо на заправке было – ваша забота. Здесь понятно?
- Понятно. – кивнула женщина.
- На техобслуживание иногда отпускать. – продолжил загибать пальцы Семенов.
- А я? А я в те дни как? – забеспокоилась женщина
- А сейчас вы без машины как? – хмыкнул Семенов – Да вы не бойтесь. Не часто это..
- Ну да ладно. Посмотрим. Еще что-нибудь?
- Чехлы стирать. А то знаю я – потом начинается, неужели так трудно не пачкать, как я устала… Любишь кататься – люби и чехлы стирать.
- Чет сложно как-то все.. А это… ммм… – покраснела женщина – А с какой скоростью вы можете ездить? Легко ли заводитесь? А в холодную погоду?
- Хотите тест драйв? – галантно предложил Семенов.

(c)frumich
http://vnevremeni.ru/wps/archives/70#more-70

Креативно началося, а потом оборвалося...
Я про драйв, хочу узнать. так же смысла не понять...
Куплено былО "авто", или что там, в ком не то?

НА ДНЕ БУТЫЛКИ

Фрэнклин Флетчер мечтал пожить красивой жизнью: тигровые шкуры,
прекрасные женщины. Правда без шкур он, пожалуй, мог бы и обойтись. Но, увы,
прекрасные женщины тоже были недосягаемы. И на службе, и в доме, где он
снимал квартиру, все девушки напоминали ему то мышей, то котят или кошек и,
как правило, не очень стремились соответствовать рекламным образцам. Другие
никогда ему не встречались. В тридцать пять лет он покончил с бесплодными
мечтаниями и решил, что пора поискать утешение в хобби, в этом жалком
подобии счастья.
Он с хищным видом слонялся по глухим закоулкам, высматривая в витринах
у старьевщиков и антикваров, что бы ему, черт возьми, эдакое
поколлекционировать. На одной захудалой улочке он набрел на невзрачный
магазинчик, в чьей пыльной витрине одиноко красовалась бутыль с великолепной
моделью парусника внутри. Было в этом паруснике нечто родственное самому
Фрэнклину, и ему захотелось узнать, сколько эта бутыль стоит.
Магазинчик показался ему тесным и голым. Вдоль стен ютились несколько
обшарпанных полок, сплошь уставленных бутылками самой разной формы и
величины, внутри которых можно было разглядеть множество вещиц, интересных
лишь тем, что их упрятали в эти бутылки. Пока Фрэнклин их изучал, отворилась
боковая дверца, и, шаркая, вышел хозяин, морщинистый старичок в старомодной
шляпе. Появление покупателя, похоже, удивило его и обрадовало. Он показал
Фрэнку несколько букетов, райских птиц, панораму Геттиебергской битвы,
миниатюрные японские садики, даже высохшую человеческую голову-все, все в
бутылках.
- А что на той дальней полке? - спросил Фрэнк.
- Так, кое-какие безделицы. К обитателям тех бутылок принято относиться
весьма скептически. Но мне они нравятся.
Он извлек несколько из пыльного полумрака. В первой оказалась дохлая
муха, в других не то конские волосы, не то соломенные стебли, а в прочих и
вовсе ни на что не похожие клочья.
- Милости прошу, - предложил старик, - на любой вкус джинны, духи,
сивиллы, демоны и тому подобное. Полагаю, многих из них упрятать в бутылку
куда труднее, чем ваш парусник.
- Но позвольте! Джинны в Нью-Йорке... - перебил его Фрэнк.
- Именно. Именно здесь можно обнаружить бутылки с самыми незаурядными
джиннами. Минуточку терпения. Пробка очень тугая...
- Тут что, действительно один из... этих? - осторожно спросил Фрэнк. -
Вы хотите выпустить его?
- А почему бы нет? - сказал старик и, оставив в покое пробку, перенес
бутыль ближе к свету. - Ну да, один из "этих"... Силы небесные! Гм, "почему
бы нет"! Глаза у меня совсем уже не видят. Ведь чуть не откупорил. Здесь
обитает пренеприятнейший субъект, да-да! Надо же! Как хорошо, что я не сумел
вытащить пробку. Поставим его обратно. Так, в нижнем углу справа. Не забыть
бы сделать наклейку с надписью. Ну, а этот образчик уже не так опасен.
- И что там? - спросил Фрэнк.
- По моим данным, самая прекрасная девушка в мире, - ответил старик, -
не знаю, насколько это вас заинтересует. Сам я ни разу не выпускал ее из
бутылки. Давайте поищем что-нибудь более привлекательное.
- Почему же, с научной точки зрения, довольно любопытно... - попробовал
возразить Фрэнк.
- Наука наукой, а что вы на это скажете? - Старик вытащил пузырек с
крохотным, напоминающим насекомое существом, почти незаметным под слоем

пыли. - Послушайте.
Фрэнк приложил пузырек к уху. Кто-то слабеньким голоском шептал:
"Луизианец-Саратога, четыре-пятнадцать. Луизианец-Саратога,
четыре-пятнадцать", - без конца повторяя всего четыре слова.
- Боже, что это?
- Кумекая Сивилла собственной персоной. . Редчайший экземпляр. Слышите,
теперь она предсказывает результаты скачек.
- Действительно, редчайший, - согласился Фрэнк. - И все же хотелось бы
взглянуть на ту, которую вы отложили. Преклоняюсь перед красотой.
- И в душе художник, я? - улыбнулся старик. - В таком случае вам просто
нужно подобрать себе надежный, умелый, способный выполнить любое ваше
приказание экземпляр. Уж поверьте. Ну вот, например, этот. Рекомендую, не
раз его испытывал. Очень хорош. Обслужит по первому разряду.
- Если так, почему же у вас нет дворца, тигровых шкур и прочего, чем в
таких случаях обычно обзаводятся?
- Все это у меня уже было. Он устроил. Кстати, с этой бутылки и
началась моя коллекция. Все, что здесь собрано, тоже он достал. Сначала я
потребовал себе дворец, с картинами, мрамором, рабами и с упомянутыми вами
тигровыми шкурами. А потом приказал на одну из шкур уложить Клеопатру.
- Ну и что вы о ней скажете? - взволнованно спросил Фрэнк.
- Для человека разбирающегося очень недурна, - ответил старик. - Мне
все это очень скоро надоело. И я подумал: "Мне бы магазинчик, буду себе
торговать бутылками со всякой всячиной". Попросил своего малого. Он мне и
Сивиллу добыл, и того чуть было не выпущенного нами свирепого дружка. Все
остальное тоже он.
- Значит, он в этой бутылке? - спросил Фрэнк.
- В этой, в этой. Послушайте сами.
Фрэнк приложил ухо к стеклу. Надрывающий душу голос молил: "Выпустите
меня. Умоляю. Выпустите меня, пожалуйста. Исполню любое ваше желание. Только
выпустите. Я не причиню вам зла. Ну выпустите. Хоть ненадолго. Выпустите
меня. Исполню любое ваше желание. Ну, пожалуйста... ". Фрэнк взглянул на
старика.
- Надо же, он действительно здесь, в бутылке.
- Разумеется, здесь, - обиженно сказал старик. - Не стану же я
предлагать вам пустую бутылку. За кого вы меня принимаете, молодой человек?
По правде говоря, мне не хочется с ним расставаться, я к нему привязан, но
вы все же мой первый покупатель, я столько лет ждал.
Фрэнк снова поднес к уху бутылку: "Выпустите меня. Выпустите. Ну,
пожалуйста. Испо... "- Боже! - вырвалось у Фрэнка. - И он все время так?
- Наверное. Признаться, я редко его слушаю. Предпочитаю радио.
- Похоже, бедняге там несладко, - с сочувствием заметил Фрэнк.
- Возможно. Кажется, они не любят свои бутылки. А мне бутылки очень
нравятся. Есть в них некая притягательность. Помнится, я как-то...
Но тут Фрэнк его перебил: - Скажите, он действительно неопасен?
- Помилуйте, совершенно безвреден. Некоторые считают их коварными, -
дескать, сказывается восточная кровь, и вообще - никогда не замечал за ним
ничего подобного. Я часто его выпускал; он все как просишь выполнит-и опять
в бутылку. Должен сказать, это настоящий профессионал.
- Неужели может выполнить любое желание?
- Любое.
- И сколько вы за него возьмете? - спросил Фрэнк.
- Ну, не знаю. Миллионов десять.

- Ого! Я не миллионер. Но если он действительно так хорош, не уступите
ли вы его в рассрочку?
- Не волнуйтесь. Хватит и пяти долларов. У меня действительно есть все,
что я хотел иметь. Вам завернуть?
Фрэнк отсчитал пять долларов и поспешил домой, изо всех сил стараясь не
разбить драгоценную ношу. Войдя в комнату, он тут же вытащил пробку. Из
бутылки вырвалась мощная струя прогорклого дыма, который мгновенно
сгустился, превратившись в увесистого, шести с лишним футов великана типично
восточной наружности, со свисающими складками жира, крючковатым носом, с
мощным двойным подбородком и свирепо поблескивающими белками глаз - вылитый
кинорежиссер, только покрупней калибром.
Фрэнк, не сразу сообразив, что бы такое попросить, приказал принести
шашлык, кебаб и рахат-лукум. Через секунду все было перед ним.
Оправившись от изумления, Фрэнк отметил, что принесенные кушанья
отменного качества и к тому же искусно разложены на золотых, отполированных
до зеркального блеска блюдах с тончайшей гравировкой. Судя по всему, он
действительно получил первоклассного слугу. Фрэнк ликовал, но виду не
показывал.
- Золотые блюда превосходны, - небрежно обронил он. - А теперь
приступим к делам более важным. Мне необходим дворец.
- Слушаю и повинуюсь, - почтительно вымолвил смуглый великан.
- Солидный, построенный с соответствующим размахом, в удобном месте, с
соответствующей мебелью, соответствующими картинами, мраморными статуями,
драпировками и прочими соответствующими вещами. Побольше тигровых шкур. У
меня к ним слабость.
- Все будет исполнено, господин.
- Вообще я в душе художник, - пояснил Фрэнк. - Твой прежний хозяин это
сразу понял. Так вот, из любви к искусству я вынужден потребовать, чтобы на
каждой из шкур лежало по молодой женщине. Они могут быть блондинками,
брюнетками, пышными как Юнона и миниатюрными, томными и живыми, всякими - но
обязательно красивыми. И не стоит их одевать. Не выношу одежду, это такая
пошлость. Ну что, справишься?
- Справлюсь, господин.
- Я жду, действуй.
- Покорнейше прошу вас на минутку закрыть глаза, когда вы их откроете,
обнаружите все, что только что перечислили.
- Ладно, - согласился Фрэнки добавил: - Только без шуточек у меня.
Итак, он закрыл глаза. Со всех сторон доносилось приятное, с легким
присвистом жужжание. Отсчитав ровно минуту, Фрэнк открыл глаза и огляделся.
Над ним и впрямь возвышались своды дивного дворца, укомплектованного полным
набором колонн, статуй, картин и прочего доступного лишь воображению
великолепия, к тому же его взгляд то и дело упирался в тигровые шкуры, на
которых возлежали ослепительные юные красавицы в первозданном, не опошленном
одеждами виде.
Трудно передать восторг, охвативший Фрэнка. Он будто пчелка, ненароком
залетевшая в цветочный магазин, перепархивал от одной тигровой шкуры к
другой. И всюду его встречали чарующей улыбкой, и каждый взгляд манил смелым
или тайным призывом. Здесь легкая краска смущения и потупленные глаза, а
чуть поодаль жаркий румянец страсти. Вот плечо, оживший мрамор. А вот
призывающие к объятью руки, но какие! Кто-то пытается не выдать чувства,
напрасные старанья. Кто-то откровенно радуется его любви.
- Я прекрасно провел время, - признался Фрэнксвоему джинну час спустя.

- Лучше просто некуда.
- В таком случае осмелюсь попросить вас об одной милости, - сказал
великан, занятый в этот момент приготовлением собственного ужина. -
Назначьте меня дворецкими главным распорядителем развлечений, избавьте меня
от моей мерзкой бутылки.
- Что ж, я не против, - великодушно согласился Фрэнк. - Ты так
хлопотал, старался, у меня язык не повернется, чтобы приказать тебе убраться
обратно в бутылку. Изволь, дворецким так дворецким, только уговор - без
стука ко мне не входить, сам понимаешь. И еще - никаких шуточек.
Расплывшись в подобострастной улыбке, джинн исчез, а Фрэнк устремился к
своему гарему, где и провел вечер с не меньшей приятностью, чем
вышеупомянутый час.
В чудных наслаждениях мелькали неделя за неделей, но постепенно Фрэнк
сделался чуть blase {Пресыщенный (фр. )}, начал привередничать (от этого его
не спас бы и лучший из лучших джиннов), все чаще находил поводы для
недовольства.
- Слов нет, они необыкновенно милы, - однажды заявил он своему
дворецкому, - особенно для того, кто действительно умеет ценить такую
прелесть, но, видимо, все же далеки от совершенства, иначе бы они мне не
надоели. Да, я ценю красоту, но истинную; мне нужна бесспорно прекрасная
женщина. Забирай своих красавиц. Вместе с тигровыми шкурами. Оставь мне
только одну шкуру.
- Слушаю и повинуюсь, - сказал джинн. - Готово.
- И на эту шкуру помести саму Клеопатру. Не успел он моргнуть, перед
нам очутилась Клеопатра, и надо признаться, она была просто великолепна.
- Здравствуйте! - сказала царица. -Это я, и опять на какой-то тигровой
шкуре!
- Опять! - изумленно воскликнул Фрэнк, тут же вспомнив старика из
магазина. - Можешь ее унести. Елену Прекрасную, пожалуйста.
Через миг Елена Прекрасная была ему доставлена.
- Здравствуйте! - сказала Елена. - Это я, и опять на какой-то тигровой
шкуре!
- Опять! - снова воскликнул Фрэнк. - Проклятый старикашка! И эту
забирай. Королеву Гвиневеру.
Супруга короля Артура слово в слово повторила реплики своих
предшественниц; то же самое Фрэнк услышал от мадам Помпадур, леди Гамильтон
и прочих прославленных красавиц, которых ему удалось вспомнить.
- Теперь мне понятно, почему у этой старой развалины такой жалкий вид!
Старый греховодник! Загубил мне все удовольствие! Ну да, я ревнив; кому
охота быть вторым после какого-то старикашки. Где же мне отыскать существо,
достойное объятий ценителя совершенной красоты?
- Если вы удостоите вниманием вашего покорного слугу, - отозвался
джинн, - то я напомню вам об одной бутылочке, той самой, которую мой прежний
хозяин ни разу не откупоривал, ибо я принес ее, когда подобные вещи потеряли
для него всякую прелесть. А ведь считается, что в этой бутылке спрятана
прекраснейшая из всех земных красавиц.
- Да, да, припоминаю, - оживился Фрэнк. - Сейчас же принеси мне эту
бутылку.
Через несколько секунд бутылка стояла перед ним.
- Отпускаю тебя до вечера, - сказал Фрэнк своему дворецкому.
- Благодарю, мой господин. Я тогда слетаю в Аравию, навещу свое
семейство, давненько их не видел. - И он с поклоном растворился в воздухе. А

Фрэнк принялся сосредоточенно откупоривать бутылку, что почти сразу ему
удалось.
Перед ним предстала девушка невероятной красоты. Все его предыдущие
именитые гостьи выглядели бы рядом с ней сущими ведьмами.
- Где я? - изумленно промолвила красавица. - Что это за чудный дворец?
Почему подо мной расстелена тигровая шкура? И кто этот юный прекрасный
принц?
- Да ведь это я, - в восторге завопил Фрэнк, - я! День промелькнул как
одно райское мгновение. Фрэнк и не заметил, как снова появился джинн,
нагруженный провиантом для ужина. Конечно же, Фрэнк собирался разделить
трапезу со своей чаровницей, благодаря которой он узнал истинную любовь.
Даже джинн при виде такой красоты закатил свои свирепые глазищи.
Во время ужина взбудораженный любовью Фрэнк внезапно вскочил и помчался
в сад: сорвать для любимой розу. И тогда джинн подошел к гостье, вроде бы
долить в ее бокал вина, и зашептал ей в самое ухо: "Не знаю, помнишь ли ты
меня. Я из соседней бутылки. Как часто я любовался тобой сквозь стекло".
- О да, я хорошо вас помню. Тут вернулся Фрэнк. Джинн поспешно умолк и
старательно напряг литые мышцы, демонстрируя красу и мощь смуглого торса.
- Не бойся, милая. Это всего-навсего джинн. Не обращай на него
внимания. Скажи, ты действительно меня любишь?
- Ну конечно, - сказала красавица.
- Нет, ты скажи, что любишь. Почему ты не ответила мне "люблю"?
- Я так и сказала. Ну конечно. Как ты просил. Столь неопределенный
ответ, словно туча, омрачил все его счастье. Закравшиеся в душу сомнения
безжалостно отравляли минуты упоительного блаженства.
- О чем ты думаешь? - спрашивал Фрэнк.
- Так, ни о чем, - следовал ответ.
- Так-таки ни о чем? - не отступался Фрэнк, и начиналась очередная
ссора.
Раза два он даже прогонял ее в бутылку. И она подчинялась, с
загадочно-мстительной улыбкой.
- Почему она так улыбается? - спросил он у джинна, которому как-то
рассказал о своих мучениях.
- Кто ее знает, может, у нее там любовник.
- Ты шутишь! - воскликнул Фрэнк, холодея от ужаса.
- Да, просто диву даешься, насколько просторными бывают некоторые
бутылки, - сказал джинн.
- Выходи! - тут же заорал. Фрэнк. - Кому сказано, выходи!
Его возлюбленная послушно выбралась наружу.
- Есть там кто-нибудь, кроме тебя?
- А что, такое бывает? - спросила она с плохо разыгранным удивлением.
- Отвечай на мой вопрос, - требовал Фрэнк. - Отвечай: да или нет.
- Да или нет, - повторила она, доведя его до полного бешенства.
- Ах ты потаскушка, лживая, лицемерная потаскушка! - крикнул Фрэнк. -
Сейчас я сам туда влезу. И если кого-нибудь найду, моли Бога за себя и за
него.
С этими словами он невероятным усилием воли протиснулся в узкое
горлышко и внимательно изучил каждый сантиметр: никого не было. И вдруг
сверху донесся непонятный звук. Он поднял голову и увидел, как в горлышко
ввинчивается пробка.
- Что вы делаете? - закричал Фрэнк. - Закупориваем бутылку, - ответил
его джинн.

Фрэнк разразился проклятьями, потом перешел на просьбы и в конце концов
на униженные мольбы.
- Выпустите меня, - упрашивал он. - Выпустите меня, пожалуйста. Исполню
любое ваше желание. Только выпустите меня.
Однако у джинна нашлись другие неотложные дела. В чем Фрэнк тут же
убедился, имея горькую возможность наблюдать за ретивым их выполнением
сквозь прозрачные стены своей тюрьмы.
На следующий день его бутыль схватили, со свистом домчали до знакомого
грязного магазинчика и запихнули на полку с остальными, мало чем
отличающимися бутылками.
Там он и пробыл целую вечность, погребенный под толстым слоем пыли и
обессилевший от ярости, которая охватывала его при мысли о том, чем
занимаются его вероломная возлюбленная и джинн в его же собственном чудном
дворце.
Однажды в магазинчик забрели моряки, и, узнав, что в бутылке Фрэнка
находится прекраснейшая в мире девушка, они скинулись всей командой и
выкупили ее. Откупорив бутыль уже в открытом море и обнаружив там всего лишь
бедолагу Фрэнка, матросы были разочарованы неописуемо и тут же весьма грубо
им воспользовались.

Джон Кольер

[QUOTE=onno Откупорив бутыль уже в открытом море и обнаружив там всего лишь
бедолагу Фрэнка, матросы были разочарованы неописуемо и тут же весьма грубо
им воспользовались.

Джон Кольер[/QUOTE]

какой ужас!

leoart не бойтесь, это понарошку)))))

Лаве и раньше частенько доставалось на рынке, но сегодня... Радим даже отшатнулся слегка, завидев ее на пороге. "Ах, мерзавки..." подумал он изумленно и растерянно.

Неизвестно, с кем Лава поругалась на этот раз, но выглядела она ужасно. Шея - кривая, глаза - косят, одно плечо выше другого и увенчано вдобавок весьма приметным горбиком. Цвет лица - серый с прозеленью, а крохотная очаровательная родинка на щеке обернулась отталкивающего вида бородавкой.

- Вот! - выкрикнула Лава. - Видишь?

Уронила на пол корзину с наполовину зелеными, наполовину гнилыми помидорами и, уткнув обезображенное лицо в ладони, разрыдалась.

"Что-то с этим надо делать, - ошеломленно подумал Вадим. - Чем дальше, тем хуже..."

Ушибаясь, он неловко выбрался из-за коряво сколоченного стола (как ни старался Радим переубедить сельчан, считалось, что плотник он скверный) и, приблизившись к жене, осторожно взял ее за вздрагивающие плечи.

- Не ходить бы мне туда больше... - всхлипывала она. - Ты видишь, ты видишь?..

- Дурочка, - ласково и укоризненно проговорил Радим, умышленно оглупляя жену - чтобы не вздумала возражать, и Лава тут же вскинула на него с надеждой заплаканные младенчески бессмысленные глаза. - Они это из зависти...

- Ноги... - простонала она.

- Ноги? - Он отстранился и взглянул. Выглядывающие из-под рваного и ветхого подола (а уходила ведь в нарядном платье!) ноги были тонки, кривы, с большими, как булыжники, коленками. С кем же это она побеседовала на рынке? С Кикиморой? С Грачихой? Или с обеими сразу?

- Замечательные стройные ноги, - убежденно проговорил он. - Ни у кого таких нет.

Зачарованно глядя вниз, Лава облизнула губы.

- А... а они говорят, что я го... го... гор-ба-тая!.. - И ее снова сотрясли рыдания.

- Кто? Ты горбатая? - Радим расхохотался. - Да сами они... - Он вовремя спохватился и оборвал фразу, с ужасом представив, как у всех торговок на рынке сейчас прорежутся горбы, и, что самое страшное, каждой тут же станет ясно, чьего это языка дело. - Никакая ты не горбатая. Сутулишься иногда, а вообще-то у тебя плечики, ты уж мне поверь, точеные...

Он ласково огладил ее выравнивающиеся плечи. Упомянув прекрасный цвет лица, вернул на впалые щеки румянец, а потом исправил и сами щеки. Покрыв лицо жены мелкими поцелуями, восхитился мимоходом крохотностью родинки. Парой комплиментов развел глаза, оставив, впрочем, еле заметную раскосость, которая в самом деле ему очень нравилась. Лава всхлипывала все реже.

- Да не буду я тебе врать: сама взгляни в зеркало - и убедись...

И, пока она шла к висящему криво зеркалу, торопливо добавил:

- И платье у тебя красивое. Нарядное, новое...

Лава улыбалась и утирала слезы. Потом озабоченно оглянулась на корзинку с негодными помидорами. С них-то, видно, все и началось.

- А насчет помидор не беспокойся. Сам схожу и на что-нибудь обменяю...

- Но они теперь... - Лава снова распустила губы. - А я их так хвалила, так хвалила...

- А знаешь что? - сказал Радим. - Похвали-ка ты их еще раз! Умеешь ты это делать - у меня вот так не выходит...

И пока польщенная Лава ахала и восхищалась розовеющими на глазах помидорами, он вернулся к столу, где тут же зацепился локтем за недавно вылезший сучок.

- Хороший стол получился, гладкий, - со вздохом заметил он, похлопывая по распрямляющимся доскам. - И дерево хорошее, без задоринки...

Сучок послушно втянулся в доску. Радим мрачно взглянул на грязную глиняную плошку.

- Чтоб тебя ополоснуло да высушило! - пожелал он ей вполголоса. Плошка немедленно заблестела от чистоты. Радим отодвинул посудину к центру стола и задумался. Конечно, Лаве приходилось несладко, но в чем-то она, несомненно, была виновата сама. Изо всех приходящих на рынок женщин торговки почему-то облюбовали именно ее, а у Лавы, видно, просто не хватало мудрости отмолчаться.

- Знаешь, - задумчиво сказал он наконец, - тут вот еще, наверное, в чем дело... Они ведь на рынок-то все приходят уродины уродинами переругаются с мужьями с утра пораньше... А тут появляешься ты красивая, свежая. Вот они и злобствуют...

Лава, перестав на секунду оглаживать заметно укрупнившиеся помидоры, подняла беспомощные наивные глаза.

- Что же, и нам теперь ругаться, чтобы не завидовали?

Радим снова вздохнул.

- Не знаю... - сказал он. - Как-то все-таки с людьми ладить надо...

Они помолчали.

- Вот, - тихо сказала Лава, ставя на стол корзину с алыми помидорами.

- Умница ты моя, - восстановил он ее мыслительные способности, и, наверное, сделал ошибку, потому что жена немедленно повернула к нему вспыхнувшее гневом лицо.

- Я тебя столько раз просила! - вне себя начала она. - Научи меня хоть одному словечку! Не захотел, да? Тебе лучше, чтобы я такая с базара приходила?

Радим закряхтел.

- Послушай, Лава, - сказал он, и жена, замолчав, с сердитым видом присела на шаткий кривой табурет. - Ты сама не понимаешь, о чем просишь. Предположим, я научу тебя кое-каким оборотам. Предположим, ты сгоряча обругаешь Грачиху. Но ведь остальные услышат, Лава! Услышат и запомнят! И в следующий раз пожелают тебе того же самого... Ты же знаешь, я мастер словесности! Нас таких в селе всего четверо: староста, Тихоня, Черенок да я... Видела ты хоть однажды, чтобы кто-нибудь из нас затевал склоку, задирал кого-нибудь? Ведь не видела, правда?..

Лава молчала, чему-то недобро улыбаясь.

- Ну я им тоже хорошо ответила, - объявила она вдруг. - У Грачихи теперь два горба.

- Два горба? - ужаснулся он. - Ты так сказала?

- Так и сказала, - ликующе подтвердила Лава. - И прекрасно без тебя обошлась!..

- Постой, - попросил Радим, и Лава встала. Он потер лоб, пытаясь собраться с мыслями. - Два горба! Да как тебе такое в голову пришло?..

- Мне это... - Лава не договорила. В глазах у нес был страх. Видно, сболтнула лишнее.

Радим тоже встал и беспокойно прошелся по вспучившимся доскам пола.

- То-то, я смотрю, сегодня утром: то зеркало искривится, то сучок из стола вылезет... Мы же так со всем селом поссориться можем! Не дай Бог, придумают тебе кличку - тут уж и я помочь не смогу... Два горба!..

Он осекся, пораженный внезапной и, надо полагать, неприятной догадкой. Потом медленно повернулся к отпрянувшей жене.

Ты от кого это услышала? - хрипло выговорил он. - Кто тебе это подсказал? Со словесником спуталась?

- Нет! - испуганно вскрикнула Лава.

- С кем? - У Радима подергивалась щека. - С Черенком? С Тихоней?

- Нет!!!

- А с кем? Со старостой?.. Ты же не могла это сама придумать!..

Следует заметить, что от природы Радим вовсе не был ревнив. Но вздорная баба Кикимора с вечно прикушенным по причине многочисленных соседских пожеланий языком однажды предположила вслух, что Радим - он только на людях скромник, а дома-то, наверное, ух какой горячий!.. С того дня все и началось...

- Староста! - убежденно проговорил Радим. - Ну конечно, староста, чтоб его на другую сторону перекривило!.. Нашла с кем связаться!

Редко, очень редко прибегал Радим в присутствии жены к своему грозному искусству, так что Лава даже начинала подчас сомневаться: а точно ли ее муж - словесник? Теперь же, услышав жуткое и неведомое доселе пожелание аж самому старосте, она ахнула и схватилась за побледневшие щеки. Тем более что со старостой Лава и вправду связалась недели две назад - в аккурат после того как супруг сгоряча ее в этом обвинил. В общем, та же история, что и с Черенком...

"Спаси Бог сельчан - словесник осерчал", - вспомнилась поговорка. Лава заметалась, не зная, куда схорониться. Но тут Радим запнулся, поморгал и вдруг ни с того ни с сего тихонько захихикал. Видно, представил себе Грачиху с двумя горбами.

- А ловко ты ее!.. - проговорил он, радостно ухмыляясь. Допросились-таки, языкастая...

Не иначе кто-то на рынке в сердцах обозвал его дураком.

- Два горба... - с удовольствием повторил резко поглупевший Радим. Не-е, такого сейчас уже и словесник не придумает... Видать, из прежних времен пожелание...

Испуганно уставившись на супруга, Лава прижалась спиной к грубо оштукатуренной стенке. А Радим продолжал, увлекшись:

- Во времена были! Что хочешь скажи - и ничего не исполнится! Пожелаешь, например, чтоб у соседа плетень завалился, а плетень стоит себе, и хоть бы что ему! Зато потом...

Он вновь запнулся и недоуменно сдвинул брови.

- О чем это я?
Видно, на рынке зарвавшегося ругателя одернули, поправили: ума, что ли, решился - словесника дураком называть? А ну как он (словесник то есть) ляпнет чего-нибудь по глупости! Это ж потом всем селом не расхлебаешь! Не-ет, Радим - он мужик смышленый, только вот Лаве своей много чего позволяет...

- Ты... о прежних временах, - еле вымолвила Лава.

Вид у Радима был недовольный и озадаченный. Мастер словесности явно не мог понять, зачем это он накричал на жену, обидел старосту, смеялся над Грачихой...

- Прежние времена - дело темное... - нехотя проговорил он. Считается, что до того, как Бог проклял людей за их невоздержанные речи, слова вообще не имели силы... Люди вслух желали ближнему такого, что сейчас и в голову не придет...

- И ничего не сбывалось?

- Говорят, что нет.

Глаза Лавы были широко раскрыты, зрачки дышали.

- Значит, если я красивая, то как меня ни ругай, а я все равно красивая?

- Д-да, - несколько замявшись, согласился Радим. - Но это если красивая.

Лава опешила и призадумалась. Красивой становишься, когда похвалят... Можно, конечно, и родиться красивой, но для этого опять-таки нужно чье-нибудь пожелание... И чтобы соседки на мать не злились...

Радим смотрел на растерявшуюся вконец Лаву с понимающей улыбкой.

- Так что еще неизвестно, когда жилось лучше, - утешил он, - сейчас или в прежние времена...

- А... а если какой-нибудь наш словесник, - как-то очень уж неуверенно начала она, - встретился бы с кем-нибудь из... из прежних времен... он бы с ним справился?

Радим хмыкнул и почесал в затылке.

- М-м... вряд ли, - сказал он наконец. - Хотя... А почему ты об этом спрашиваешь?

Лава опять побледнела, и Радим смущенно крякнул. "Вконец жену запугал", - подумалось ему.

- Однако заболтался я, - сказал он, поспешно напустив на себя озабоченный вид. - Напомни, что нужно на рынке выменять?

- Хлеба и... - начала было Лава, но тут со стен с шорохом посыпались ошметки мела, а зеркало помутнело и пошло волнами.

- Это Грачиха! - закричала она. - Вот видишь!

- Ладно, ладно... - примирительно пробормотал Радим, протягивая руку к корзинке. - Улажу я с Грачихой, не беспокойся... Кстати, глаза у тебя сегодня удивительно красивые.

Съехавшиеся было к переносице глаза Лавы послушно разошлись на должное расстояние.

В вышине над селом яростно крутились облака: одним сельчанам нужен был дождь, другим - солнце. Временами заряд крупных капель вздымал уличную пыль и только и успев, что наштамповать аккуратных, со вмятинкой посередине, коричневых нашлепок, отбрасывался ветром за околицу. Мутный смерч завернул в переулок, поплясал в огороде Черенка и, растрепав крытую камышом крышу, стих.

Дома по обе стороны стояли облупленные, покривившиеся от соседских пожеланий, с зелеными от гнили кровлями. С корзинкой в руке Радим шел к рыночной площади, погружая босые ноги то в теплую пуховую пыль, то в стремительно высыхающие лужи и поглядывая поверх кривых, а то и вовсе завалившихся плетней. Там на корявых кустах произрастали в беспорядке мелкие зеленые картофелины, ссохшиеся коричневые огурцы, издырявленные червями яблоки - и все это зачастую на одной ветке, хотя староста ежедневно, срывая и без того сорванный голос, втолковывал сельчанам, что каждый плод должен расти отдельно: лук - на своем кусте, картошка - на своем. Как в прежние времена.

Уберечь огород от людской зависти все равно было невозможно, поэтому владельцы не очень-то об этом и заботились, придавая плодам вид и вкус лишь по пути на рынок. Впрочем, в обмене тоже особого смысла не было меняли картошку на яблоки, яблоки на картошку... А на рыночной площади собирались в основном поболтать да посплетничать, даже не подозревая, насколько важна эта их болтовня. Волей-неволей приходя к общему мнению, рынок хранил мир от распада.

Радим шел и думал о прежних временах, когда слова не имели силы. Поразительно, как это люди с их тогдашней невоздержанностью в речах вообще ухитрились уцелеть после Божьей кары. Ведь достаточно было одного, пусть даже и не злого, а просто неосторожного слова, чтобы род людской навсегда исчез с лица земли. Будучи словесником, Радим знал несколько тайных фраз, сохранившихся от прежних времен, и все они были страшны. Словесники передавали их друг другу по частям, чтобы, упаси Боже, слова не слились воедино и не обрели силу. Вот, например: "Провались все пропадом..." Оторопь берет: одна-единственная фраза - и на месте мира уже зияет черная бездонная дыра...

- Чумазый!

- Ты сам чумазый!

- А ты чумазее!..

Отчаянно-звонкие детские голоса заставили его поднять голову. На пыльном перекрестке шевелилась куча-мала, причем стоило кому-либо из нее выбраться, как ему тут же приказывали споткнуться и шмякнуться в лужу, что он немедленно и делал под общий сдавленный хохот. Потом раздался исполненный притворного ужаса крик: "Словесник! Словесник идет!.." - и ребятня в полном восторге брызнула кто куда. Остался лишь самый маленький. Он сидел рядом с лужей и плакал навзрыд. Слезы промывали на грязной рожице извилистые дорожки.

- Чего плачешь? - спросил Радим.

Несчастный рыдал.

- А... а они говорят, что я чу... чума-азый!..

Точь-в-точь как вернувшаяся с базара Лава. И ведь наверняка никто его сюда силком не тащил, сам прибежал...

- Да не такой уж ты и чумазый, - заметил Радим. - Так, слегка...

Разумеется, он мог бы сделать малыша нарядным и чистым, но, право, не стоило. Тут же задразнят, пожелают упасть в лужу... Радим потрепал мальчонку по вздыбленным вихрам и двинулся дальше.

Ох, Лава, Лава... Два горба... Вообще-то в некоторых семьях из поколения в поколение передаются по секрету такие вот словечки, подчас неизвестные даже мастерам. Как правило, особой опасности они в себе не таят, и все же...

А действительно, кто бы кого одолел в поединке - нынешний словесник или человек из прежних времен? Между прочим, такой поединок вполне возможен. Коль скоро слова имеют силу, то вызвать кого-нибудь из прошлого труда не составит. Другое дело, что словесник на это не решится, а у обычного человека просто не хватит воображения. И слава Богу...

А как же у Лавы хватило воображения задать такой вопрос?

Мысль была настолько внезапна, что Радим даже остановился. Постоял, недоуменно сдвинув брови, и вдруг вспомнил, что этак полгода назад, открыв для себя эту проблему, он сам имел неосторожность поделиться своими соображениями с супругой. Зря! Ох зря... Надо будет пожелать, чтобы она все это и в мыслях не держала. Незачем ей думать о таких вещах.

Радим досадливо тряхнул головой и зашагал дальше.

Рыночная площадь, как всегда, была полна народу.

- Здравствуйте, красавицы, - с несокрушимым простодушием приветствовал Радим торговок.

Те похорошели на глазах, но улыбок на обращенных к нему лицах Радим не увидел.

- Да вот благоверная моя, - тем же простецким тоном продолжал он, шла на рынок, да не дошла малость...

Он наконец высмотрел Грачиху. Горб у нее был лишь один, да и тот заметно уменьшился. "Плохо дело, - встревоженно подумал Радим. - Всем рынком, видать, жалели..."

Выменяв у хмурого паренька три луковки на пять помидорин, Радим для виду покружил по площади, пытаясь по обыкновению переброситься с каждой торговкой парой веселых словечек, и вскоре обнаружил, что отвечают ему неохотно, а то и вовсе норовят отвернуться. Потом он вдруг споткнулся на ровном месте, чуть не рассыпав заметно позеленевшие помидоры, - кто-то, видать, пробормотал пожелание издали. "Да что же это! - в испуге подумал Радим, хотя и продолжал простодушно улыбаться сельчанам. - Ведь и впрямь со всеми поссорит!"

Как бы случайно оглянулся на Грачиху и замер, уставясь на корзину с червивыми яблоками.

- Эх! - сказал он с восхищением. - Посылала меня благоверная моя за хлебом, но уж больно у тебя, Грачиха, яблоки хороши! Наливные, румяные, ни пятнышка нигде, ни червячка... Меняем, что ли?

Сурово поджав губы, Грачиха глядела в сторону.

- Шел бы ты лучше, словесник, домой, - проговорила она наконец. Учил бы ты ее и дальше словам своим... Только ты запомни: каким словам научишь - такие она тебе потом и скажет!..

- Каким словам, Грачиха? Ты о чем?

Грачиха спесиво повела носом и не ответила. Радим растерянно оглянулся. Кто смотрел на него осуждающе, а кто и с сочувствием. Он снова повернулся к Грачихе.

- Да молодая она еще! - жалобно вскричал он. - Не сердись ты на нее, Грачиха! Сама, что ли, молодой не была?

Но тут на краю пыльной площади возникла суматоха, торговки шарахнулись со вскриками, очистив свободное пространство, в котором, набычась, стояли друг против друга два человека. Драка. Ну и слава Богу - теперь о них с Лавой до вечера никто не вспомнит.

- А-а... - повеселев, сказала Грачиха. - Опять сошлись задиры наши...

Радим уже проталкивался сквозь толпу к месту драки. Задир было двое: один - совсем еще мальчишка с дальнего конца села, а второй - известный скандалист и драчун по кличке Мосол. Оба стояли друг против друга, меряя противника надменными взглядами. Сломанные корзинки лежали рядом, луковицы и картофелины раскатились по всей площади.

- Чтоб у тебя ноги заплелись... - процедил наконец Мосол.

- ...да расплетясь - тебя же и по уху! - звонко подхватил подросток. Тело его взметнулось в воздух, послышался глухой удар, вскрик, и оба противника оказались лежащими в пыли. Потом вскочили, причем Мосол держась за вспухшее ухо.

Торговки снова взвизгнули. Радим нахмурился. Слишком уж ловко это вышло у мальчишки. "Да расплетясь - тебя же и по уху..." Такие приемы раньше были известны только словесникам.

- Да где же староста? - кричали торговки. - Где этот колченогий! Кривобокий! Лопоухий!.. Вот сейчас староста приковыляет - он вам задаст!

В конце кривой улочки показался староста. Весь перекошенный, подергивающийся, приволакивающий ногу, он еще издали гаркнул:

- Прекратить! А ну-ка оба ко мне!

Драчуны, вжав головы в плечи, приблизились.

- Вы у меня оба сейчас охромеете! - пообещал он. - И хромать будете аж до заката! Ты - на правую ногу, Мосол, а ты, сопляк, на левую!

- Дождались, голубчики! - послышались злорадные женские крики. - Это ж надо! На рынке уже драку учинили!..

Припадая на разные ноги, притихшие драчуны заковыляли к своим корзинкам. Мальчишка утирал рукавом внезапно прохудившийся нос. Перекошенный староста потоптался, строго оглядывая площадь из-под облезлых бровей. Потом заметил Радима.

- Мальчишка-то, - ворчливо заметил он, когда они отошли подальше от толпы. - Видал, что вытворяет? Чуть не проглядели... В словесники его и клятвой связать...

- Хорошо выглядишь, - заметил Радим. - Нет, правда! И ноги вроде поровней у тебя сегодня, и плечи...

Староста понимающе усмехнулся.

- Брось, - сказал он. - Зря стараешься. Чуть похорошею - такого по злобе наделают... Я уж привык так-то, скособочась... А тебе, я гляжу, тоже досталось - подурнел что-то, постарел... Сейчас-то чего не вмешался?

Радим смутился:

- Да хотел уж их остановить, а потом гляжу - ты появился...

- Понятно, - сказал староста. - Красоту бережешь... Ну правильно. Старосте - ему что? Увечьем меньше, увечьем больше - разницы уже никакой... Видишь вон: на другую сторону перекривило - опять, значит, кому-то не угодил... - Он помолчал, похмурился. - Насчет жены твоей хочу поговорить. Насчет Лавы.

Радим вздрогнул и с подозрением посмотрел на старосту. Староста крякнул.

- Ну вот, уставился! - сказал он с досадой. - Нашел соперника, понимаешь!.. Сам виноват, коли на то пошло... Кто тебя тогда за язык тянул?

Радим устыдился и отвел глаза. Действительно, вина за тот недавний случай была целиком его. Мог ведь сослагательное наклонение употребить или, на худой конец, интонацию вопросительную... Так нет же - сказанул напрямик: живешь, мол, со старостой... А старика-то, старика в какое дурацкое положение поставил!.. Радим крякнул.

- Ладно, не переживай, - сказал староста. - Да и не о том сейчас речь... Тут видишь что... В общем, ты уж не серчай, а поначалу я на тебя думал. Ну, что это ты ее словам учишь...

- Это насчет двух горбов? - хмуро переспросил Радим. - Сам сегодня в первый раз услышал...

Староста переступил с ноги на ногу - как будто стоя спотыкнулся.

- Два горба... - повторил он с недоброй усмешкой. - Что два горба! Она вон Кикиморе пожелала, чтоб у той язык к пятке присох.

Радим заморгал. Услышанное было настолько чудовищно, что он даже не сразу поверил.

- Что?! - выговорил он наконец.

- Язык к пятке! - раздельно повторил староста. - Присох! Уж на что Кикимору ненавидят, а тут все за нее вступились. Суетятся, галдят, а сделать ничего не могут... Глагола-то "отсохнуть" никто не знает! Хорошо хоть я вовремя подоспел - выручил...

Радим оторопело обвел взглядом рыночную площадь. Кикиморы нигде видно не было. Торговки смотрели на них во все глаза, видимо, догадываясь, о чем разговор. Староста вздохнул.

- Был сейчас у Тихони...

- У Тихони? - беспомощно переспросил Радим. - И что он?

- Ну ты ж его знаешь, Тихоню-то... - Староста поморщился. - Нет, говорит, никогда такого даже и не слыхивал, но, говорит, не иначе из прежних времен пожелание... Будто без него непонятно было! - Староста сплюнул.

- Сам-то что думаешь? - тихо спросил Радим. - Кто ее учит?

Глава словесников неопределенно повел торчащим плечом.

- Родители могли научить...

- Лава - сирота, - напомнил Радим.

- Вот то-то и оно, - раздумчиво отозвался староста. - Родители померли рано... А с чего, спрашивается? Стало быть, со всеми соседями ухитрились поссориться. А словечки, стало быть, дочери в наследство...

Радим подумал.

- Да нет, - решительно сказал он. - Что ж она, мне бы их не открыла?

Староста как-то жалостливо посмотрел на Радима и со вздохом почесал в плешивом затылке.

- Ну тогда думай сам, - сказал он. - Словесники научить не могли? Не могли. Потому что сами таких слов не знают. Родители, ты говоришь, тоже... Тогда, стало быть, кто-то ей семейные секреты выдает, не иначе. Причем по глупости выдает, по молодости... Ты уж прости меня, старика, но там вокруг нее случаем никто не вьется, а? Ну, из ухажеров то есть... - Староста замолчал, встревоженно глядя на Радима.

Радим был недвижен и страшен.

- Пятками вперед пущу! - сдавленно выговорил он наконец.

- Тихо ты! - цыкнул староста. - Не дай Бог подслушают!..

Радим шваркнул корзину оземь и, поскользнувшись на разбившейся помидорине, ринулся к дому. Староста торопливо заковылял следом.

Лава испуганно ахнула, когда тяжело дышащий Радим появился на пороге и, заглянув во все углы, повернулся к ней.

- Говори, - хрипло приказал он. - Про два горба... про язык к пятке... откуда взяла? Сама придумала?

Лава заплакала.

- Говори!

- Нет... - Подняла на секунду глаза и, увидев беспощадное лицо мужа, еще раз ахнула и уткнулась лицом в ладони.

- От кого ты это услышала? - гремел Радим. - Кто тебе это сказал? Я же все равно узнаю!..

Лава отняла пальцы от глаз и вдруг, сжав кулаки, двинулась на супруга.

- А ты... Ты... Ты даже защитить меня не мог! Надо мной все издеваются, а ты...

- Постой! - приказал сквозь зубы Радим, и Лава застыла на месте. Рассказывай по порядку!

Лицо у Лавы снова стало испуганным.

- Говори!!!

И она заговорила, торопясь и всхлипывая:

- Ты... ты сам рассказывал... что раньше все были как словесники... только ничего не исполнялось... Я тебя просила: научи меня словам, тогда Кикимора испугается и не будет меня ругать... А ты!.. Ты!..

Радим закрыл глаза. Горбатый пол шатнулся под его босыми ступнями. Догадка была чудовищна.

- Лава... - выдохнул он в страхе. - Ты что же, вызвала кого-то из прежних времен?!

- Да!.. - выкрикнула она.

- И они... говорят на нашем языке? - еле вымолвил обомлевший Радим.

- Нет! Но я ему сказала: говори по-человечески...

Радим помаленьку оживал. Сначала задергалась щека, потом раздулись ноздри, и наконец обезумевший от ревности словесник шагнул к жене.

- У тебя с ним... - прохрипел он, - было что-нибудь? Было?

Лава запрокинула залитое слезами лицо.

- Почему меня все время мучают! - отчаянно закричала она. - Коля! Коля! Приди, хоть ты меня защити!..

Радим отпрянул. Посреди хижины из воздуха возник крепкий детина с глуповато отвешенной нижней губой, одетый странно и ярко.

- Ну ты вообще уже, - укоризненно сказал он Лаве. - Хоть бы предупреждала, в натуре...

Трудно сказать, что именно подвело такого опытного словесника, как Радим. Разумеется, следовало немедля пустить в ход повелительное наклонение и отправить страшного гостя обратно в прошлое. Но то ли пораженный внезапным осуществлением мрачных фантазий о словесном поединке с человеком из прежних времен, то ли под впечатлением произнесенных соперником жутких и загадочных слов (кажется, впрочем, безвредных), мастер словесности, как это ни прискорбно, растерялся.

- Чтоб тебе... Чтоб... - забормотал он, отступая, и детина наконец обратил на него внимание.

- А-а... - понимающе протянул он с угрозой. - Так это, значит, ты на нее хвост подымаешь?

И Радим с ужасом почувствовал, как что-то стремительно прорастает из его крестца. Он хотел оглянуться, но в этот момент дверь распахнулась и на пороге возник вовремя подоспевший староста. Возник - и оцепенел при виде реющего за спиной Радима пушистого кошачьего хвоста.

- Во! - изумился детина, глядя на перекошенного остолбеневшего пришельца. - А это еще что за чудо в перьях?

Что произошло после этих слов, описанию не поддается. Лава завизжала. Радим обмяк. Детина, оторопев, попятился от старосты, больше похожего теперь на шевелящееся страусиное опахало.

- Что ты сделал! Что ты сделал!.. - кричала Лава.

Продолжая пятиться, детина затравленно крутил головой. Он и сам был не на шутку испуган.

- Что ты сделал!..

Детина уткнулся спиной в стену. Дальше отступать было некуда.

- Да что я такого сделал?.. - окрысившись, заорал он наконец. - Я тут вообще при чем?.. Что вам от меня надо!.. Да пошли вы все в...

И они пошли.

Все.


© Евгений Лукин

- Э. Ты чего здесь? - растерянно спросил большой медведь.
- Ничего, - спокойно ответила Маша, продолжая деревянной ложкой поедать кашу, выскребая ее со дна третьей тарелки. Потом посмотрела на медведя невинными глазами в пол-лица. - А что?
Михайло Потапыч тяжело привалился к дверному косяку. Обвел взглядом разгромленную кухню: открытые настежь шкафы, перевернутые ведра, рассыпанную по полу картошку.
- Ты понимаешь... - он хотел сказать "девочка", но сдержался, взглянув на сидящее перед ним и жующее маленькое чудовище, - ты понимаешь, что это были запасы на зиму для меня и моей семьи? Понимаешь или нет?!!
Машенька согласно кивнула и облизала ложку.
- Знаешь, - сказала она, - это ведь обычное дело. Процесс естественного отбора. Дарвин когда-то очень точно подметил, что все в природе только и делают, что отбирают еду друг у друга. Даже самые маленькие, как вон та белочка.
Рыжая белка, заскочившая в открытую дверь, метнулась к последнему уцелевшему ореху, схватила его и выскочила обратно. Медведь проводил ее тяжелым взглядом. Потом перевел его обратно. Видимо, было в его глазах что-то такое, отчего Маша начала торопливо говорить дальше:
- Ты же понимаешь, что мне, как венцу творения, нельзя сидеть, сложа руки и ждать, пока я ослабею и умру. Наподобие, скажем, тасманийского сумчатого волка или птицы Дронт...
- При чем тут волк?! - взревел Михайло Потапыч. Под его когтями взвизгнуло и завилось длинной стружкой дерево столешницы.
- Как при чем? - удивилась девочка. - Его вытеснили из экологической ниши и он исчез. А вас, медведей, вытеснить труднее. Вы под охраной государства.
- Что тут происходит? - послышался с порога недоуменный голос. В кухню вошла Настасья Филипповна, медведица, мать и жена. Одного профессионального взгляда ей хватило, чтобы оценить масштабы разрушений. На секунду она застыла столбом, потом сказала "так" и ухватила Машу за ухо, крепко его выкрутив.
- Так. Давно у нас гостей не было... Да еще в отсутствие хозяев.
- Ой-й! - завизжала та. - Вы не имеете права так со мной... Ой-й!
- Ты куда ее? - спросил Михайло Потапович, который уже занялся ликвидацией последствий вторжения и стоял теперь с веником в лапе.
- Объяснять конвенцию ООН... - буркнула жена в ответ, - не будь наивным, ты же понимаешь, что нашему Мишутке нечем играть. А тут - такая новая кукла. К тому же разборная и наглядная!
Маша отчаянно завизжала. Медведь сокрушенно покачал лобастой головой.
- Как-то это слегка негуманно, - сказал он, снова принимаясь подметать пол, - хотя, если подумать... Вот и Дарвин то же самое говорил о естественном отборе.
Из детской комнаты слышался хруст и сосредоточенное сопение. Михайло-младший вдумчиво разбирал новую куклу.

© Шарапов Вадим

Рога
Аарне Лутта


Рога были огромные, шикарные и развесистые. Минут тридцать Тимоша безуспешно пытался засунуть их в багажник четверки, затем я, плюнув, поставил дуги, привязал рога на крышу, и мы выехали на Московский проспект. В багажнике весело позвякивал ящик пива, Тимоха предвкушал баню и рыбалку у меня на даче. Даже скорее на хуторе, ибо дачей отдельно стоящий в лесу на берегу Ладоги большой дом назвать было нельзя. Великоват для дачи... И вот, в один из моих приездов в город на Неве, Тимоша заявил, что устал от всего, и хочет рыбалки пива и бани, над входом в которую он и приколотит эти рога.
Украшение на крыше автомобиля навело меня на мысль, что в противовес всяким пупсам на капотах свадебных машин, нелишне будет украшать машины едущих разводиться, рогами, ибо почти всегда причиной разводов являются именно они, чем я не замедлил поделиться. Тимоша, распечатав бутылку, отхлебнул добрый глоток пива, и поведал эту историю, явившуюся, наверное, иллюстрацией к высказанным мной соображениям...

Тусовка наша тогдашняя была весьма разнообразная в возрастном отношении и насчитывала довольно много народа. Отношения между людьми были настолько тесно переплетены и запутаны, что я, давно еще, отчаявшись разобраться в этих хитросплетениях, окрестил все это сборище ” одним большим рогатым стадом, спящим под общим одеялом ”. И как же я тогда оказался прав!.. Ибо в истории, поведанной мне Тимохой, нашлось место и одеялу и стаду и, конечно же, рогам...

Итак, тусовка, к которой имел честь принадлежать Тимоша (да и я, некоторым образом), являла собой, ко всему прочему, сообщество экстрималов. Альпинизм и горные лыжи, ибо дело происходило в конце восьмидесятых, всяких изысков типа сноубордов, горных велосипедов и прочих новомодных дел в Советском Союзе тогда еще не было... Или были, но не в таких масштабах, как сейчас... Ну, да и хрен с ними!.. Отвлекся, извините...
И вот, Тимоха решил поехать покататься на лыжах в Хибины. Через две недели он вернулся весь полный впечатлений, довольный проведенным временем и, как сувенир с Кольского полуострова, притащил оттуда рога северного оленя. Ну, народ, естественно, был в курсе поездки... И вот, в один прекрасный зимний вечер, в аккурат под Новый год, к Тимоше явились гости. Из той же тусовки... Катя и Витек.
Тут надо сказать пару слов о том, что Тимоша с сестрой Машкой занимали большую трехкомнатную квартиру в сталинском доме, на углу Кузнецовской и Московского проспекта, которая досталась им от родителей. И в одной комнате жила Машка, в другой - Тимоха, а третья служила гостевой и складом. Точнее - в первую очередь складом, ибо раскладушка для припозднившихся гостей совершенно терялась в грудах альпснаряжения, лыж, различных нужных и ненужных вещей и приспособлений... Помнится - в углу стоял лодочный мотор «Вихрь», к которому Тимоха тогда приделывал третий цилиндр (и ведь приделал и даже гонял потом на нем по Вуоксе!). Ну, и, конечно, штабель пустых бутылок - как же без этого... Так вот - о гостях:

Ну, о Витьке говорить как бы и нечего особо, а Катя!.. Девица была в те времена очень даже симпатичная (трудно быть иной в девятнадцать-то лет), и отличалась большой любвеобильностью... Внутри тусовки, причем... И если мужчину такого плана можно окрестить бабником или Казановой, то применительно к женщине эпитет подобрать довольно сложно. Блядь?.. Вроде, как и не тянет на такую характеристику. Слаба на передок, короче... Скорее так ... Какого хрена ей вдруг вздумалось сходить замуж, наверное, она и сама объяснить не могла. И замуж она вышла недавно, конечно же, не за Витька, ибо тот к тому времени был женат, хотя верностью супруге тоже не отличался. Короче - собралась пара - гусь да гагара. И к Тимохе они явились не столько в гости, сколько на ночлег. Неизвестно, что они наплели своим законным половинам, но, выставив принесенную с собой выпивку, недвусмысленно дали понять, что до утра они отсюда не уйдут и пусть Тимоха даст им тахту на предмет переспать, а сам может съездить переночевать к подруге. Но с подругой Тимоха к тому времени расстался, новой еще не обзавелся, посему заявил, что лежбище он им не даст, но и на мороз не погонит - не зверь, чай, понимает ситуацию. И после длительного застолья на кухне, сопровождавшегося рассказами о Хибинах и показами слайдов, Тимоха выдал прелюбодеям матрац, подушку и одеяло, а сам, разложив постель на тахте, улегся и, отвернувшись к стенке, мгновенно вырубился. ( Я всегда завидовал этой его способности отключаться. Закрыл глаза - и через минуту уже крепко спит ). Сладкая парочка, расстелив матрац на полу, долго и усердно любила друг друга, затем, видимо, силы иссякли и, покурив напоследок в открытую форточку, удовлетворенные друг другом, Катя и Витек тоже уснули.

. Никто не слышал, как под утро явилась Машка, которая, видимо, также с кем-то где-то не теряла времени даром, и прошлепала в свою комнату. Через пару минут свет у Машки тоже погас, и в квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тарахтением старого холодильника на кухне.

Витек проснулся оттого, что ему приспичило посетить известное заведение. Поднявшись с пола, он поежился, глянул на шевелящуюся из-за открытой форточки занавеску, однако идти закрывать поленился. Стянув с Катьки одеяло, замотался в него, как римский патриций в тогу, и в таком виде прошествовал в туалет. В отличие от комнаты, там было не в пример теплее, и пригревшийся Витек просто-напросто уснул сидя на толчке. Ну, что ж, бывает...
Катька проснулась немного погодя. Проснулась по совсем другой причине. От холода. Причем, поскольку выпито все же было изрядно, затуманенный алкоголем мозг отказывался что-либо вспоминать. Обнаружив себя в неглиже на полу, Катя решила в полусне, что свалилась с кровати и, забравшись под бок к Тимоше, даже сделала попытку подвигнуть того на сексуальные подвиги, не вполне, впрочем, и понимая - где она и с кем. Однако, сонный Тимоха пробормотав что-то неприличное, отвернулся к стенке, и Катька, прижавшись к широкой Тимошиной спине и согревшись под теплым одеялом, уснула.

Муж Катьки - Юра, человеком в тусовке являлся новым, многих нравов, царящих в ней не понимал и не принимал, наивно считая, что сумеет направить взбалмошную супругу на путь истинный. Хотя, говорили ему не единожды, что Катька создана для семейной жизни, как болид формулы-один для вспашки огородов, и лучше бы ему было найти подругу более разборчивую в связях и менее коммуникабельную, но тот и слушать ничего не хотел. Любовь зла, конечно, но Юра даже не мог предполагать насколько зла, когда утром позвонил в дверь Тимохиной квартиры. Он пришел туда вовсе не в поисках Катьки, которая навешала по телефону на уши супругу весьма правдоподобной лапши о том, что осталась ночевать у бабушки, опоздав на последнюю электричку. Насчет чего-то он договаривался с Тимохой пару дней назад, и они забились встретиться именно утром этого дня у Тимохи. И вот, Юра, свято соблюдая договоренность, нажал кнопку звонка...

Дверь Машкиной комнаты находилась ближе всех, и звонок, естественно, услышала она, ибо была хоть и сонная, но трезвая, а остальные участники сего действа спали здоровым алкогольным сном и на внешние звуковые раздражители не реагировали. Накинув халат, Машка подошла к двери, глянула в глазок, обнаружив перед дверью знакомое лицо, открыла, кивнув Юре в ответ на его вопрос, дома ли братец, и ушла к себе досыпать. Юра, аккуратно сняв ботинки, тихо, чтобы не будить Машку, прошел по коридору и осторожно отворил дверь комнаты Тимохи...

Рев, который издал Юра в следующий момент, мог сделать бы честь разъяренному мамонту. Сдернув Катьку с кровати, он залепил ей пару оглушительных пощечин и успел еще заехать в ухо Тимохе, не вполне проснувшемуся и совершенно ничего не понимающему. Однако же попытку Юры нанести очередной удар, Тимоха, отслуживший отнюдь не в самых простых войсках, видимо, чисто рефлекторно пресек и с недоумением уставился на кипящего праведным гневом мужа вероломной Катьки, пытаясь понять, что тот здесь делает, и какого хрена пытается навесить ему 3.14здюлей. Помотав головой и протерев глаза, Тимоха не придумал ничего лучшего, как предложить Юре успокоиться, пойти на кухню выпить пива и разобраться, что за фигня все-таки происходит, ибо пока мозги не поправишь - все равно ничего не поймешь... И процессия двинулась на кухню... Катька с разбитой губой и заплывающим глазом уселась на краешке стула, Тимоха полез в холодильник, где должно еще было оставаться пиво, а Юра, вошедший последним, с каменным лицом, сложив руки на груди, прислонился спиной к хлипкому кухонному пеналу, стоящему в углу и приготовился слушать оправдания.
Пенал, жалобно заскрипев, закачался, раздался грохот и мат Юры, схватившегося за голову... Тимоха, обернувшись на звук, выронил из рук пиво и согнулся, задыхаясь, не в силах сказать ни слова. Катька же, напротив, рухнула со стула не в силах сдержать хохот. Юра, ошарашено потирая макушку, уставился на валяющиеся на полу РОГА ... Рога, которые Тимоха привез с Хибин... Рога, которыми он хвастался перед Катькой и Витьком, и в процессе пьянки положил на пенал, где они благополучно и пролежали всю ночь, прежде, чем свалиться утром на голову Юре.
Видимо, это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения, ибо в следующий миг Юра, изрыгая чудовищную брань, которой мог бы позавидовать любой боцманюга, пробкой вылетел из кухни. Спустя мгновение с грохотом захлопнулась входная дверь...

Затем открылась дверь туалета, и оттуда появился Витек, протирающий глаза и вопрошавший, что это за грохот и шум, чем вызвал новый взрыв истерического хохота...

Я, не в силах рулить дальше, прижался к обочине и вывалился из машины, задыхаясь и икая. Мышцы живота болели от смеха, продолжить движение смог только минут через десять...
- Слушай, Тим, а зачем тогда к тебе Юра-то приходил?.. Не Катьку же он искал у тебя?.. - я напряженно всматривался в сгущающиеся сумерки, стараясь не поймать колесом очередную дыру в асфальте, губы сами собой расползались в улыбке, стоило представить весь этот цирк...
- Останови машину, а то точно улетим с дороги, - он, усмехнувшись, отхлебнул пива. Я послушно затормозил, дернул ручник и выжидательно уставился на Тимоху. Тот, выдержав паузу, ткнул пальцем в крышу машины.
- ЧТО??? НЕУЖЕЛИ РОГА ПРОСИЛ???!!! - я уже не в силах был смеяться, слезы застилали глаза, челюсти просто сводило.
- Ну да!.. Я сказал ему как-то, что рога привез, он пристал, как банный лист к жопе - дескать, продай, я из них вешалку сделаю... Они ему сами в руки упали, точнее на голову, а он не взял. И ушел... Не простившись... И развелись они практически сразу после этого...
- А чего мне-то рога решил отдать? Или воспоминания неприятные навевают?..
- Да какие воспоминания?!.. Катька звонила вчера, теперь они ей зачем-то понадобились!.. Ну, их нахрен обоих с их рогами!.. Пусть лучше на бане висят, там им самое место!..
http://www.proza.ru/2007/01/18-326

Клиническая ревность
Алекс Сидоров

Собрались как-то в баньке выпускники академии ВВС отметить очередную годовщину выпуска. Собрались с благой целью на друзей посмотреть, о себе рассказать, анекдотики потравить, молодость вспомнить, да пивка похлебать.

Все мужики собрались, не было только Андрея Краснова. В принципе, отсутствие Андрюхи никого особо не удивило. Его жена Ольга – образец патологической ревности и бабской сварливости. Монстр в юбке, не смотря на природную красоту и хлебосольную гостеприимность. Но хлебосольность только на ее «подконтрольной» территории. Шаг мужа за порог – истерика на полгода… кошмар, короче!

Наши жены тоже не в особом восторге от подобных посиделок, но банька и пиво – это святое! Зубками скрипят, но терпят, родимые… даже, когда любимого благоверного в частично непотребном виде эвакогруппа чуть ли не волоком доставляет… всяко бывает, нерву расслабить тоже надо… а у Краснова «концлагерь» без вариантов.

Посидели, попарились, выпили, поплескались в бассейне. Опять попарились, поиграли в бильярд, выпили. Снова попарились, опять выпили… И вот именно в тот самый момент, когда выпили «в не помню какой» раз, мы особенно остро соскучились по нашему дорогому сокурснику Андрюхе. Но в случае с Ольгой, торопиться не нужно. Клиника, хуле! Поэтому снова выпили. И когда животный страх перед Ольгой Красновой несколько притупился, мы решили вызвонить Андрюху.

Звоним и сразу нарываемся на его драгоценную супругу. Оп-па, уже и телефон под контролем?! Мде…, дела?!

- Оленька, лапушка, здравствуй! Краса моих очей, звезда моих ночей, окажи персональное одолжение - отпусти Андрюху в баню!
- Ага! Опять с бабами собрались?! Знаю вас мужиков, только одно на уме…
- Что ты, солнце мое?! Одни мужики и все проверенные – ни одного пидара, клянусь, чем хочешь… отпусти под мою ответственность…
- Врешь ты все! Пока бабс может и нет, но через час явно припрутся…
- Олюшка, душа наша, да разве мы… когда…

И так в течение часа. Ольга жестко держала оборону, но «фракция настоящих мужиков» постоянно менялась на трубе, а наше красноречие подкреплялось очередными дозами пива, …и Ольга уже почти сломалась.

Парни на трубке менялись все чаще и давили на женские уши все жестче. Было отчетливо слышно, как на заднем плане, несчастный Андрей, чуть ли не слезно молил свою упрямую половинку, отпустить его на «мальчишник».

И вот в тот самый момент, когда Ольга уже сменила «гнев на милость», и начала подробно инструктировать своего мужа о строгом соблюдении кодекса семейных отношений, вбивая в его мозг правила достойного поведения в условиях бани, подвыпивший Игорек Горбатов, коверкая голос под визгливо-бабский, выдает сакраментальную фразу.

- Не хватай меня за жопу, прАтивный!

Пипец, титанические усилия всех переговорщиков мгновенно полетели «коту под хвост» - Ольга швырнула трубу на рычаги …и, по словам несчастного Андрюхи принялась выносить ему мозг в течение двух недель без перерыва на прием пищи и сон...
http://www.proza.ru/2008/12/06/179

Проблема выбора или идеальный муж
Катюша Кравцова

- Ну и кого ты выбрала в итоги? – спросила любопытная Татьяна, с наслаждением отхлебнув пенистый каппучино.

- Пока никого. Понимаешь каждый из них по своему хорош – принялась объяснять Мария медленно помешивая ложечкой горячий кофе. – Один умный и начитанный, другой романтик, а третий спортсмен и красавец. На Бреда Питта чем-то похож.

- На кого?

- На актера Бреда Питта. – удивленно протянула Мария.

- Да знаю я его. – Махнула рукой Татьяна – Ты лучше вот что, выходи замуж за умного. Не ошибёшься. Романтики ветрены, а те которые на актеров похожи, так про этих я вообще молчу… Вообщем Машка выходи за умного не ошибёшься. Нашим временим правят мозги. А романтика и симпатичная мордашка это все кануло в лету.

- Но с умным скучно.

- Зато надежнее. Поверь моему жизненному опыту.

- Вот если бы их всех взять и соединить – мечтательно протянула Машка.

- Идеальные мужчины только в сказках бывают – уверенно и твердо проговорила Татьяна, отламывая ложечкой кусочек торта. – Ну, вот скажи, что тебе даст внешность пусть даже сродни голливудскому актеру?

Машка задумалась, но так и не смогла ничего ответить.

- Вот, сама не знаешь – обрадовано воскликнула Татьяна отправив в рот кусочек торта. – А, этот романтик что говорит?

- Он, стихи мне читает?

Татьяна поперхнувшись куском торта и откашливаясь сказала:

- Ты это Машка, будь серьёзнее. Стихи это конечно хорошо, но для жизни не это главное. Мой вон тоже, когда мы только познакомились, пел мне «Звездочка моя». А сейчас, придет с работы, на диван и книжечку читает или пиво пьет, и футбол свой смотрит.

- Но, он обещал, что мы медовый месяц проведем в Венеции. И плывя на гондоле по старым каналам, будет читать мне стихи.

- Ну, Венеция это уже лучше – сбавила тон Татьяна – но все равно Машка мой тебе совет выходи за умного. Сейчас умом деньги зарабатывают.

- Ну почему их нельзя соединить вместе – задумчиво протянула Машка.

- Ладно, утро вечера мудренее – сказала Татьяна, расплачиваясь за кофе и сладкое. – Иди подруга поспи, а завтра днём я тебе позвоню, и мы еще раз все обсудим.

И поцеловав друг друга на прощание, подруги поспешили по домам.

Было полнолуние, и Машка долго не могла уснуть. Луна, казалось заглядывала прямо в открытое окно и освещала как раз то место где стояла кровать девушки. Была жаркая летняя ночь. Машка долго ворочалась с одного бока на другой и, наконец, заснула. Среди ночи её разбудила какая-то возня и чьё-то неприятное дыхание.

- Жулька, уйди, не мешай мне спать – сквозь сон проговорила девушка, отмахиваясь от того, кто на неё нагло дышал прямо в лицо.

Вдруг, девушку осенила мысль, что собака Жулька, а это дыхание напоминало собачье, уже месяц как на даче с родителями. Девушка, наконец, открыла глаза и посмотрела в сторону дышавшего. Луна скрылась за тучами, и было трудно разглядеть в темноте того, кто стоял рядом. Но то, что Машка смогла увидеть и без света, заставило первый раз в жизни лишиться чувств. На нёё прямо и уверенно смотрели шесть светящихся больших глаз.

Очнулась девушка только утром. За окном радостно пели птицы, в доме приятно пахло кофе. Слышалась возня на кухне. Кто-то гремел посудой, насвистывая веселую мелодию. Еще не открыв глаза, Машка сразу поняла, что находиться не у себя дома. Во-первых, кровать была просторнее и матрас мягче. Во-вторых, звуки из открытого окна раздавались с противоположной стороны комнаты. Осторожно открыв глаза и потерев их кулачками, она обнаружила совершенно незнакомую ей обстановку. Стены и потолок огромной комнаты пестрел красочными узорами и замысловатыми цветами. Мебель была в старом славянском стиле, деревянной и резной. Стол, накрытый накрахмаленной белой скатертью с большой пузатой вазой по середине, ломился от всевозможных яств. Пол был деревянным с протянутой ковровой дорожкой по середине.


Машка не верила своим глазам. Она даже проверила общепринятым способом, не спит ли все ещё она. Сильно ущипнув себя за руку, несколько раз. Но к огорчению, злосчастная комната не исчезала.

- Так это что не сон – с отчаянием чуть не плача проговорила девушка.

- Ты проснулась милая – проговорил чей-то незнакомый мужской голос из кухни.

- Сейчас будет тебе кофе милая – раздался ещё один голос, но отличавшийся от первого.

- Хочешь узнать последние новости. Тебе принести газетку? – спросил уже другой мужской голос.

- Вы кто такие? - испуганно вскрикнула девушка. – И по какому праву меня похитили?

- Мы, то есть, я твой суженный милая – проговорили сразу три голоса одновременно. – Волей твоей мечты я появился.

- Дурдом какой-то – прошептала девушка, ища глазами по комнате подходящий предмет для самообороны. Сразу обратила на себя внимание пузатая ваза. Машка не долго думая, вскочила с кровати, стащила белую простыню, схватила вазу, выплеснув в открытое окно воду прямо вместе с цветами. В тот же момент внизу раздался чей-то жалобный возглас. Машка, прижав ладонь к губам, мысленно извинившись перед несчастным, который должно быть, вымок от приличного количества воды.

- Сейчас, сейчас милая – прокричали все те же голоса, приближаясь к комнате, где Машка, закутанная в белую простыню, словно греческая нимфа с амфорой в руке встречала бесцеремонно похитивших её мужчин.

Послышался скрип тележки на колесиках и чьи-то тяжелые шаги. Машка, затаив дыхания и дрожа от страха, ждала появления незнакомцев.


Вначале въехала тележка с четырьмя чашками кофе и серебряным кофейником. Затем показались когтистые огромные две руки. При виде них у Машки пропал дар речи, и затряслись от страха колени. Ну а когда появился сам похититель, у девушки выпала ваза из рук, да и сама Мария упала без чувств уже во второй раз в своей жизни. В дверном проеме, улыбаясь всеми своими тремя пастями, стоял, гордо выпятив шершавую грудь, гроза всех русских народных сказок и равноправный житель Тридевятого Царства сам собственной персоной Змей Горыныч.
http://www.proza.ru/2007/08/30-322

Доброта

Знай, что я всегда буду рядом. Ласковым голосом, тихим дождем и золотым листопадом. Добрыми рассказами, веселыми шутками и задушевными разговорами. Сказочными историями, волшебными мелодиями и солнечными днями. Случайными прохожими, цветными мечтами и легкой грустью. Искренним смехом и редкими слезами. Ощущением полета, небесной синевой и каждыми пролетающими самолетами. Я буду всеми радостными и грустными событиями в твоей жизни, всеми красками. Я буду понимать тебя без слов.
И однажды ты не выдержишь этого. Потому что это невыносимо, когда кто-то возле тебя, а ты это только чувствуешь, но не видишь. И тебе захочется рассказать обо мне словами, но слов не хватит. Потому что это настоящее. Оно с трудом передается словами, но легко выражается через что-то. И ты начнешь рисовать меня множеством картин, и у тебя это получится, поскольку в душе ты художник. Однако, чтобы выразить это, тебе не хватит красок. Но ты станешь разбавлять краски своими ощущениями. Так ты найдешь нужные оттенки. И тебе не надоест переносить то, что ты чувствуешь, на картины. Ты нарисуешь меня сотнями прекрасных картин, и у тебя еще останутся и холсты, и краски. Но внутри тебя будет нечто, и оно не захочет ложиться красками на холсты. Это настоящее. И тогда ты поймешь это. Ты захочешь вернуться. И ты вернешься, а я буду ждать тебя. И потом мы будем вместе безумно долго и безгранично счастливы. Но я хочу, чтобы ты знал, что до этого момента я буду рядом всегда.

О возрасте )))

К семи годам я успел многое в жизни испытать и попробовать. Знать бы еще, зачем мне это нужно было. Ел с братьями пластилин. Убей, не помню, какая была в этом необходимость, но отказаться было невозможно. Пробовал на вкус силикатный канцелярский клей из полиэтиленового пузырька с отрезным носиком. Щипало ужасно. На спор откусил и разжевал кусочек бабушкиного алоэ, стоявшего в кастрюльке на окне. Несмотря на то, что алоэ предварительно был посыпан сахаром, проглотить я его не смог. Выплюнул и тут же высыпал в рот полсахарницы. Не помогло. Гадость..>

Питался странной травкой из клумбы во дворе - мышиным горошком и какими-то "калачиками". Горошек был пресным, но зато рос в самых настоящих стручках, хоть и был размером с мышиную же какашку. Калачики нужно было предварительно развернуть и очистить от листьев, внутри оказывалась странная штука, напоминавшая тюрбан Маленького Мука в миниатюре. Тоже безвкусно. Зато безвредно. Лизнул порох. Ничего не понял. Лизнул металлическую ограду детского сада. Зимой. Многое понял
Ел мел, правда, немного>
Пробовал зеленую акварель на вкус. Не понравилось.
Нюхал свежепоставленную в саду прививку - бугорок на руке пах все той же зеленой акварелью.
Жевал одуванчик. Кислятина.
Жевал еще какие-то полевые цветы, которые мы называли медком. И правда - сладковато.
В полубессознательном трехлетнем возрасте слопал из корзины какой-то гриб, принесенный отцом. Мама говорит - груздь. Случайно наелся чернильной пасты из стержня от авторучки. Вкус не забуду никогда.
Еще были: зубная паста, острый перец, мука, сырой мясной фарш, ластик, и, кажется, кора ивы.
И при этом - никакого гастрита, апендицита и прочих ужасов! В крайнем случае (гриб) - два дня на горшке.

А теперь? Жирное - печень, острое - желудок, курить - вредно, похмелье - маленькая смерть, сквозняк - сопли, бассейн - коньюктевит, метро - грипп...

Хочу обратно.
Есть пластилин

Из жизни бобров
Странник Черный

Бобриха жеманно согласилась пустить Бобра №5 в свое жилище. Это был революционное решение, поскольку предыдущие четверо бобров напрочь отравили веру в мужчин.

Но Бобер№5 разительно отличался от предшественников. Во- первых у него не было друзей - любителей пива и бань. Во вторых он все таки работал, воздвигая нескончаемую платину. В третьих не был женат. В четвертых не занимался сексом в носках. А в пятых, уже пора собственным Бобром обзаводиться.

- А вот и я, - радостно сказал Бобер№5, сваливая три рюкзака личных вещей.
«И куда я всё это распихаю? – задала сама себе риторический вопрос Бобриха, но вслух сказала:
- Проходи, родной. Обувь ставь на коврик, чтобы ломинат не пачкать. И я тебе вот сланцы уже купила. Познакомься с моим домашним питомцем. Майский жук Федя.
- Обожаю майских жуков. Если бы не работа круглыми сутками, сам бы завел.
Майский жук Федя презрительно облетел Бобра№5 и удалился в кухню.
- Мне бы душ принять, а то я к тебе прямо с работы. Стружка, кора, ил…
«Отчего то, я первый день семейной жизни по другому представляла» - подумалось Бобрихе, но не подала вида, а только, громко вздохнув, проводила в ванную комнату:
- Мыло в мыльнице. Когда помоешься подстели тряпочку, зубная щетка..
- Она в третьем рюкзаке, - сказал почему-то Бобер №5.
- Хорошо, - выдавила из себя улыбку Бобриха. – Вечером будешь рюкзаки разбирать, не забудь щетку поставить вот в этот стакан…
- А носки куда забросить?
- Носки я обычно в стиральную машину забрасываю. Ну… Принимай душ , а я пока ужин приготовлю.

«Что-то мне уже не нравиться эта затея», - думала Бобриха, шинкуя одуванчики и прислушиваясь, как сожитель устраивает в ванной заплыв. – Твою мать, он же сейчас соседей снизу затопит»
- Любимый, у тебя все хорошо? – громко крикнула она, пытаясь перекрыть шум волн.
- У нас все отлично. Мы с Федей наперегонки плаваем..

Нож упал, отколов кусочек итальянского кафеля, и Бобриха помчалась спасать домашнего любимца. Когда она сорвала дверь с петель Бобер№5 уже стоял замотанный полотенцем и делал майскому жуку искусственное дыхание.

- Да воды немного нахлебался. Да ты не бойся, вот он уже в сознание приходит…

Федя приоткрыл один глаз, что-то матно прожужукал и Бобриха положила его обсыхать на подоконник…

Вечерело, на столе зажглась сентиментальная свеча и Бобриха появилась в проеме кухни в своем любимом вечернем платье..
- Ты такая нарядная, - сказал Бабер№5, жуя салат из одуванчиков. – А я вот так по простятски в полотенце. Ну, ведь не голым же ужинать? А потом сразу в постельку и я тебя буду медленно раздевать.. Слушай, а после салата что есть будем?
- Это был не салат, это был ужин, - сказала Бобриха и слезы навернулись на глаза.
«Это я так ноги протяну. От таких-то ужинов»! - подумал с тоской Бобер№5, но вслух, добавил:
- Извини, но я не знал, что у тебя продуктовый лимит такой маленький.

Бобриха выключила в мозгу арифмометр и подумала: «Это ж какая у него должна быть зарплата, если он ест столько? Но бобры-плотники столько не получают».
- А можно мне покурить?
- Давай сразу договоримся, что курить ты будешь на балконе, я только вчера занавески постиранные повесила на кухне.
- Ага, только я оденусь, а то еще простыну, чихать начну..
- Нет, ты уж лучше оденься, - чуть ли не закричала Бобриха, отгоняя ужасную картину, где Бобер№5 валяется со страдающим видом на диване, с градусником под мышкой и чаем с душицей на табуретке и футболом вместо традиционного сериала – Ты только двери не перепутай… на балкон та, что справа..

Бобер№5 долго одевался, потом стал искать сигареты в рюкзаках и наконец дверь – та что справа – скрипнув пружиной громко хлопнула..

- Хорошо, что он дверь не перепутал, - подумала Бобриха, спешно запирая входную дверь на все засовы.

Кирдык чебу*****м
Анд

Я устроился корреспондентом в журнал «НЛО», предполагая, что с моим богатым воображением мне будет легко прижиться. Брать интервью у собственно воображения я умел. Записав интервью с Екатериной второй, Распутиным, Тутанхамоном, я пришел с материалами к редактору.
- Дайте мне пожалуйста ваш рассказ, - сразу попросил редактор.
- Какой рассказ, - не понял я.
- Какой-нибудь, вы же малякаете?
Я-то ошибочно думал, что занимаюсь литературой.
В одну руку он взял листы с моим стареньким рассказиком, в другую новые опусы и перебрасывал взгляд с право налево, слева направо…
Мне показалось, что у него в руках не тексты, а ракетки для настольного тенниса и он играет своим глазом в эту замечательную игру. Чуть не рассмеялся.
- Ну и какое же это интервью с Екатериной? – спросил он. – Не надо меня обманывать, молодой человек. Это ваш текст.
- Конечно мой. Может быть вы огорчитесь, если узнаете, что Екатерина умерла и взять у нее интервью нет возможности.
- Конечно, умерла. Не держите меня за идиота! Я хоть и старый, но кое-что помню! А общаться с ней можно и нужно. Вы слышали о спиритизме?
- Да. Полный бред.
- Это вы – полный бред! Вас не существует! А спиритизм есть!
- Я здесь, я существую, - обиделся я.
- Вы пришли работать в серьезное издание, и с первого же дня работы заявляете абсурдные вещи! Спиритизма нет… Как вы думаете, как можно расшифровать НЛО?
- Неопознанный летающий объект? – сходу ответил я.
- А вот это точно бред! – возразил редактор. – Что значит неопознанный? Он уже давно опознан! Только несознательные личности отставшие от времени могут так мыслить!
- Значит, тексты не подходят?
- Нет!
- И что мне делать?
- Я вам дам простенькое задание и посмотрю, как вы справитесь. До спиритизма вы еще не созрели… Не вздумайте ничего выдумывать! Понимаете, вы доите свое воображение, воображение – это не дойная корова, молока не даст! Где у воображения вымя?
- В голове? – растерянно проговорил я, чувствуя подвох.
- У вас в голове коровьи сиськи! – восторженно закричал редактор.
- Надеюсь, что нет.
- И не надо… не надо вот этого. Интервью с Екатериной. Рано вам еще.
Редактор отбросил мои листки. Я считал, что интервью получились вполне приличными. Рассказы потом сделаю.
- Извините, - проговорил я, - а как вы узнали, что истории выдуманные?
- Дело в том, что при написании текстов слова складываются в определенный узор. Слепок мозга, так сказать.
- Да ну! – удивился я.
- Вот вам и ну. Если вы занимались версткой, то вам будет понятнее. Занимались?
- Да немного.
- Это один из аспектов отпечатка. Некоторых авторов очень легко верстать, у них абзацы получаются полными и нет зависающих слов, которые стремятся на другую строку. А у других эти словечки вылезают и приходится уменьшать межбуквенные расстояния, чтобы сверстать аккуратненько.
- С трудом понимаю, о чем вы говорите.
- Ничего, сынок, поймешь со временем. Или уволишься. Так как переводится НЛО?
- Нерестилище летающих окушков, - ляпнул я первое, что пришло в голову.
- Уже лучше. Мне, правда, больше нравится новая лучшая обыденность, но нерестилище – тоже хорошо.
- Так что там с текстом-то. Вы хотите сказать, что человек, написав фразу, переносит слепок мозга на бумагу?
- Вы схватываете на лету. Думаю, мы сработаемся. Я знаю слепки многих людей. Все-таки не первый день в книгопечатании. Глядя на ваш рассказ, вижу влияние Гоголя, и может быть Веллера. Я прав?
Я был убит. Мне с трудом удалось кивнуть. Не думал, что они выглядывают из моих рассказов.
- Теперь о задании, - сказал редактор.
- Я во внимании.
- Вы должены взять интервью у охотника на чебурашек.
- На кого?
- Такие зверьки с большими ушами. Раньше, помните, были чебурашковые шубы.
- Я думал, это искусственный мех.
- Только часть. Все остальное – из натуральных чебурашек.
- Где же мне найти этого охотника?
- Конечно, в сумасшедшем доме!
- Как я не догадался…
- Он прячется от преследования, чебу***** очень мстительны.
- А что нет других мест.
- Тюрьма и сумасшедший дом – самое надежное. Он отсидел лет пятнадцать, потом – в дурку.
- Понятно, - я чувствовал, что сознание мое раздваивается.
- Он остался один из своего отряда по отлову. Все остальные загадочно погибли.
- То есть погибли при загадочных обстоятельствах?
- Типа того.
Мне казалось, что я попал в какое-то другое измерение, все намекало на ирреальность. Из стола вылез таракан у него вместо антенн усов был радар. Таракан нагло полз на меня, вращая сетчатой тарелкой.
- Хорошо, возьму интервью.
- Его зовут Садыров Андронат Тагилович. Вы найдете его дело в картотеке.
В таракане открылся люк и оттуда вылез маленький-маленький чебурашечка в камуфляже. Он уселся на краю люка и закурил. Я обалдело смотрел.
- Там как расшифровывается НЛО?
- Нереальное литературное объединение, - почти прошептал я.
- Браво! – вскричал редактор. - Такая интерпретация не приходила мне в голову.
- Свободны, - радостно воскликнул редактор, - работайте.

Я выскочил в приемную.
- Андронада Тагиловна, - обратился я к секретарше и замер, только что я слышал это имя.
- Что?
Я смотрел, как ее лицо круглеет и становится все более впуклым. А по обе стороны от головы волосы трансформируются в огромные коричневые уши.
- Нет, ничего.
Я решил плюнуть на интервью, на чебурашек и на охотников за ними.

Выскочив из редакции, заскочил в рюмочную. Домой я доехал уже нормальным. Теперь чебурахнутые видения отступили и казались забавными. Интересно было съездить в дурку, пообщаться с психом.
Я вспомнил одного своего знакомого, он очень здорово размышлял о попсе и чебу*****х. При мне он объяснял одной эффектной блондинке, что попсу слушать не надо.
- Ну вы же носите только натуральный мех, - говорил он.
- А какой мех еще можно носить?
- Искусственный, из чебурашек.
- Ах! Они убивают чебурашек! - воскликнула она.
- Так называют искусственный мех.
- Я ношу натуральную шубу.
- А почему вы позволяете себе слушать ненатуральную музыку, читать искусственную литературу?
- Ну, у книг и дисков нет ворса, - удивлялась женщина.
- Зато есть ненатуральность! – Андрей начинал нервничать. – Вы носите писца и позволяете себе срать в уши.
- Фи! Какая странная метафора.
Я решил позвонить Андрюхе. И прямо спросил:
- Что ты думаешь о чебу*****х?
- А что? – осторожно спросил он.
- Мне задание в редакции дали, написать про отстрел чебурашек.
- Ты там осторожнее с этим. Чебу***** очень мстительны.
- Ты же говорил, что это всего лишь искусственный мех.
- Дураком был. Жена купила чебурашковую шубу…
- И что?
- Ее зверски убили, - после некоторого молчания ответил Андрей. – Шубу сняли.
- Не может быть.
- Нельзя убивать чебурашек. Они разумные.
- Я не пойму у кого с головой плохо?
- Вообще чебу***** они добрые… Раньше были… Пока отстрел не начался. А люди это обесшкуренные чебу*****.
- Какие?
- Обесшкуренные, со снятой шкурой. Ты понимаешь, что мы все чебу*****. Раньше были!!!
- Успокойся. Понимаю.
- Боль нас делает злее чебу*****, на которого охотимся. Снятие шкуры – это болевой шок, потеря памяти. И вот из доброго чебу***** мы становимся людьми… И считаем себя венцом творения.
- Ты знаешь. Я напишу статью именно об этом.
- Напиши. Люди должны знать.
Я повесил трубку. Подумал, затем позвонил в редакцию и узнал, где лечится чебурашковый охотник. На всякий случай перед поездкой выпил.

Андронад Тагилович оказался несколько странным. Он то вспоминал погибших товарищей и грозился за них отомстить, то испуганно озирался и говорил, что его убьют.
Я узнал только, что охота началась в незапамятные времена пятилетних планов, когда сломался конвейер по производству искусственного меха. И кто-то предложил альтернативу. Быстро сформировали отряд…
- Я единственный… Единственный кто остался…
- Что дальше, мягко спрашивал я.
- Чебу***** кругом. Они уже опять не прячутся. Их можно научиться видеть…
Он еще что-то бормотал, а потом закричал:
- Ты! Ты чебурашковый шпион! У тебя в глазах - доброта! У людей нет доброты в глазах! Ты шпион!
Он побежал с воплями прятаться за собратьев. Чтобы не чебурахнуться с ума я еще выпил.

Дома пошел умыться в ванную и наткнулся на зеркало. Я всматривался в свое отражение и не мог понять. Это не я! Это чебу*****! Большие добрые блестящие глаза, гигантские оттопыренные уши. Я грохнулся в обморок. Когда очнулся, надо мной нависло нечто огромное и коричневое, оно пользовалось ушами, как опахалами. В квартире поднялся такой ветер, я побоялся, что простужусь.
- Очнулся?
- Да… - слабо сказал я.
- Водки?
Чебурешка протянул полный стакан. Я с удовольствием выпил.
- Нельзя убивать чебурашек, - говорил он.
- Ага.
- Вы – это мы. Не понимаю, зачем снимать с чебурашек шкуры, чтобы получать злобного человечка, который будет искать чебурашковую шкурку?
- Мы будем убивать писцов.
- Не надо никого убивать.
Оставайтесь чебу*****ми. Охотясь на чебу*****, вы делаете его злым, снимая шкуру со злого чебу*****, вы получаете еще более злобного человека. Не нужно никого убивать, не нужно ни на кого охотиться. У чебурашек уже есть шуба…
Я вырубился.

Утром я сел писать. К вечеру был в редакции.
Редактор взял мою статью, достал рассказик, поиграл глазом в теннис.
- Так, вижу. Мозговой отпечаток не ваш. Ваш местами, слабый. А здесь четкий чебурашковый, и еще несколько… Молодец.
- Вы бы знали, чего мне это стоило…
- Название мне не нравится. «Охота на чебурашек» – вяло как-то.
- Давайте назовем: не убивайте чебурашек! – откликнулся я.
- Прекрасно, прекрасно, молодой человек. Очень хорошо. Печатаем.
Зачеркнув прежнее название, редактор написал рядом крупными ровными буквами: «Не убивайте чебурашек!»

сапёры солнечных лучей
Ёжик Медвежонков

Мой брат вернулся с войны, когда я еще учился в восьмом классе.

Я знал, что он был там минером.
И когда я спросил его, а вдруг на мине подорвется какой-нибудь случайный человек, который просто мирно шел себе домой, Олег усмехнулся:
- Случайный не подорвется. Это свыше всё. Мины, они дерьмо чуют. Если подорвался, - значит, сука. Хорошо человека Бог убережет.

Я помнил, как мама ругала Олега за то, что он, случалось, произносил какое-нибудь «нехорошее слово».
Теперь все изменилось.
Теперь он постоянно говорил «б***ь» и «х***я», через каждое слово почти, но она больше не делала ему замечаний, а только смотрела на него счастливыми глазами, радуясь, что он все-таки вернулся с этой войны.
Накладывая нам в тарелки кашу или наливая суп, она всегда брала теперь для Олега большую тарелку, а для меня совсем маленькую, чтобы ему досталось больше.
Но я не обижался.
Я знал, что так правильно.


Мама ничего не сказала даже когда он посреди ночи ввалился в квартиру с целой пьяной компанией и ящиком водки. Одна из девиц, которых он привел тогда, стала часто приходить к нам домой, и я слышал, как там, за стеной скрипит кровать, на которой я спал, когда брат был на войне.
Теперь я спал на полу.
Но я не обижался.
Я знал, что так правильно.


- Олег, Аня, девушка хорошая, - сказала мама за обедом, - вам жениться надо. Я тут скопила немного денег, - пока ты там был…На свадьбу, может, вам хватит.


Я вспомнил, как мама спросила, что подарить мне на день рожденья, и я, не сразу решившись признаться в самой своей заветной мечте, запинаясь, сказал, что очень хочу велосипед.
- Ну, - растерялась мама, - Ёжичка, у нас нет столько денег. Может, ты хочешь, что-нибудь другое, попроще, ну, может, солдатиков (я уже был в седьмом классе)…

Оказывается, деньги были. Просто мама копила их.
Копила для моего брата, который вернется с войны.


Олег пришел с работы совсем мрачный.
Мамы дома не было.
Он поставил на стол бутылку водки и сказал, чтоб я выпил с ним.
Я выпил рюмку, и сильно поперхнулся.
- Идиот! – закричал брат, - чего ты не закусываешь! – и засунул мне в рот большой огурец, которым я тут же подавился.
Огурец, застрявший у меня в горле, был таким большим, что его конец торчал у меня изо рта.
И Олег, сбегав в прихожую за молотком, стал вбивать в меня этот огурец.
Я закричал. Я не понимал, что происходит. Я никогда не видел брата таким пьяным.
- Бляди, они все бляди! – кричал он.

Наконец мне удалось как-то справиться с огурцом, и я обессиленно опустился на стул.
- Ты про кого? – спросил я Олега.
- Да про всех баб. Анька – сука, - я жениться хотел. А она, за мудака одного теперь замуж собралась. Он крутой такой, бабки на раз срубает с каждой сделки там, на квартирах каких-то. Не знаю, по-моему, кидаллово какое-то просто фуфловое. Да ей-то все равно. Ей деньги главное.

И вдруг он захихикал, его глаза счастливо сощурились, и он не мог остановиться, все давясь своим мелким хохоточком.
- Ты чего? – спросил я, уже опасаясь брата, после того, как он чуть не вбил мне в горло огромный огурец, как гвоздь в стену.
- Да ну, скажу, упадешь со смеху, - он уже держался за живот.
- Анекдот вспомнил? – подумал я, - расскажи, слушай.
- Да ну тебя, какой анекдот! – все громче хихикал брат, - круче! Я же когда с войны уезжал, я…- он от смеха уже не мог говорить и все держался за живот, как будто сдерживая готовое вырваться оттуда пламя смеха, - я…там столько мин оставил.
- Ну, и чего? – не понял я..
- Как чего? – удивленно посмотрел на меня Олег, - я сейчас представил, что кто-то там, ну, вот прямо сейчас на моей мине подорвался. И ему башку враз снесло…руки, ноги в разные стороны полетели. Ой, не могу! Щас от смеха лопну.

Мне показалось, что меня вырвет.
- Да, ну, что за мужик ты такой! – брезгливо протянул Олег, - рюмку водки выпил, и уже блевать.


После Ани у него была другая девушка. Белокурая Карина с глазами какого-то особенного, редкого, веселого рыжего цвета.

Ночью я проснулся оттого, что на полу, под одеялом кто-то гладил меня.
Рот мне закрыла теплая рука, - и губы мои почувствовали сладкие капельки пота этой маленькой ладони.
- Тише, тише, - услышал я торопливый шепот над ухом, - они услышат.

И ее рука, отпустив мой рот, медленно полезла к моим трусам, прежде проползя змейкой по всему телу.
- Меня это заводит, - шептала она, - когда все в другой комнате. А мы тут. Мы трахнемся с тобой.. Ты еще ни разу по-настоящему не трахался?

Сердце у меня оборвалось. Рука красавицы Карины, девушки моего брата, уже легла мне между ног.
- О, да у тебя здесь хорошо все, - поощрительно шепнула она, - сейчас ты вставишь мне. Я хочу. Ты очень симпатичный мальчик. Давай. Только тише. А то твои проснутся.


На мое сердце пора уже было надевать смирительную рубашку. Пульс прорывал вены, как вода – плотины.
Еще бы, Карина – это не отличница, страшила Дина Бочкарева, моя соседка по парте, - которая предложила мне сделать за меня все домашние задания, если я 13 раз поцелую её.
Я согласился, не раздумывая.
А потом оказалось, что она имела в виду поцелуи не в губы, а гораздо ниже.


И я не удержался. Я вскрикнул каким-то счастливым вскриком, когда очутился внутри Карины, как будто победителем вошел в неприятельский город, который долго держал осаду.


И мама с братом проснулись.

Маму увезли в тот же вечер в больницу с сердечным приступом.

А брат так стукнул меня по голове, что я потерял сознание.
Проснулся я, весь обвязанный какими-то проводами.

- Стой, сука, лежи, не шевелись, - гаркнул брат, - взорвешься на хуй, взлетишь на воздух. Я тебя, сука, заминировал. Лежи, сука. Себе же хуже сделаешь, всё на воздух взлетит.

- Не шевелись, пожалуйста, - всхлипнула Карина, - он тебя, правда, заминировал.
И она тут же вскрикнула, - от боли, - Олег со всей силы ударил ее по лицу.


- Давай, сука, на колени, - приказал он ей, - щас тебе, сука, хорошо будет, если тебе трахаться хочется, то щас на всю жизнь натрахаешься.
И он принес из кухни швабру.


Я не мог этого видеть.


Я хотел встать. Я слышал, как она кричит от боли, оттого, что он ввинчивает в нее эту швабру.
- Давай, давай, - вставай, - усмехнулся Олег, - мне по ***, что мы все взлетим на воздух.


-Пожалуйста, пожалуйста, - на четвереньках умоляла Карина меня, - пожалуйста, миленький, дорогой, не вставай, пожалуйста, я тебя очень прошу. Я жить хочу. Пожалуйста, мы же взорвемся. Я не хочу взорваться. Я не хочу.
- Да чего ты так беспокоишься за нее, - усмехнулся Олег, - ей вообще все равно, что ты, что я, что швабра.

Она вскрикнула от боли, но тут же сама заткнула себе рот рукой, чтобы я не слышал, как ей больно.
- Ну, давай, покажи мальчику, как тебе приятно, - входил в раж Олег, - давай, стони. Ну, давай!


И Карина, корчась от боли, пыталась изобразить, что ей хорошо.
- Да, давай, Олег, еще, глубже, мне нравится, - кричала она, а я не мог, я сходил с ума от ее БОЛИ, я слышал, как ей больно, я чуть не зажал уши руками.

- Нет! – закричала она во весь голос, - пожалуйста, - не шевелись! НЕТ!!!!!!!! Мне не больно, правда, мне хорошо. Пожалуйста… Мы взорвемся, мы все взорвемся….пожалуйста….


Я уже ничего не видел, на ресницы давили тяжелые слезы.

А потом я потерял сознание.



- Да…., - тяжело вздохнула Стелла.

- Я об этом никому не рассказывал, - сказал я, - только тебе. Больше никому. Ни одному человеку. Но ты хотела, чтоб я рассказал, почему у нас с братом такие отношения. А я тебе не могу врать. Я тебя слишком люблю, чтобы тебе врать. Десять лет уже прошло, - а я как сейчас все помню, и проволочки эти, и как двое суток пролежал, в туалет под себя ходил, и лежал так, и как он ее, уже еле живую, наконец отпустил. Поэтому мы с ним теперь здороваемся, и все. Поэтому я и в больницу к нему не хочу ехать. Он и без меня выздоровеет.
- Да…, - повторила Стелла.
- Знаешь, - сказал я, - мне кажется, вообще в детстве нас все вокруг минируют с ног до головы, а потом живешь с этими минами внутри, каждый человек - огромное минное поле, и нам надо быть очень осторожными друг с другом, чтобы мы не взорвались. Мне кажется, ты разминируешь меня, - улыбнулся я, - мне легко стало, вот когда я рассказал…
- Мне очень важно, что ты мне рассказал, - сказала Стелла, - очень важно, что ты мне доверяешь.

Я доверял Стелле, как никому другому. Мы были вместе совсем недавно, но я уже не мог жить без ее нежных ладоней, без ее губ, которые складывались в такую улыбку, тепло которой взлетало в воздух и согревало всю комнату, без ее голоса, мягкого, как подушка…

Уже целую неделю я был счастлив.
На работе (а я работал администратором в цирке) даже удивлялись тому, что со мной произошло. Раньше мне все предлагали выйти на арену в качестве грустного клоуна.
- Просто стой, и все, - тебе и делать ничего не надо. Все и так будут смеяться. У тебя такой несчастный вид.

Теперь я выглядел очень счастливым человеком. Настолько, что все стали просить у меня в долг, - от фокусника до укротителя тигров.

Я чувствовал, что прошлое отпускает меня.

Раньше во мне было столько этих мин, заложенных когда-то другими людьми.

Я и на воду-то смотрел со страхом, - после того, как ещё в детском саду сильно подрался с сыном воспитательницы, который был в нашей группе, и наставил ему несколько синяков.
Она потом, в тихий час, вызвала меня, там еще стоял тазик, где она мыла ноги другим ребятам, и схватив меня за волосы, окунула лицом в эту грязную воду.
Я пытался вырваться, но она только еще больше засовывала меня в воду. Я задыхался, а она, дав глотнуть мне немного воздуха, окунала меня туда еще и еще.

Я никому не рассказывал об этом, даже маме, и она не понимала, почему я так не люблю купаться.

Но теперь, после того как я попробовал колодезной воды с рук любимой женщины, вода опять стала совсем другой, - чистой, желанной и совсем нестрашной. Еще одной миной меньше.

Спеша на очередное свидание к Стелле, я шептал про себя новую молитву этому миру.
Слова складывались сами собой, внутри меня.

Господи, разминируй меня!
Разминируйте меня, нежные руки любимой женщины, бескорыстно дарящие мне тепло,
Разминируйте меня, звезды, свет которых дает веру, в то, что темноты не будет даже после смерти,
Разминируй меня, случайный прохожий, улыбнувшийся мне не для того, чтобы остановить и попросить денег на водку, а просто оттого, что тебе самому хорошо, и ты рад щедро поделиться со мной, чужим человеком, своей радостью.
Разминируйте мою утраченную веру в людей, самые близкие друзья, - просто тем, что я в вас верю, и у меня ни разу не было повода усомниться в вас,

РАЗМИНИРУЙТЕ НАШУ ЗЕМЛЮ, САПЕРЫ СОЛНЕЧНЫХ ЛУЧЕЙ.

Да, мне уже чудилось, что главный сапер вселенной – это солнце, которое, как миноискателем, ищет заложенные в нас мины….

Господи, Разминируй меня….Разминируй меня, Стелла…Любимая, нежная…разминируй…разминируй...разм ининируй...


А потом Стелла вдруг куда-то пропала, не отвечала на телефонные звонки, не открывала дверь. Я сходил с ума, сообщил в милицию, искал ее у родных, знакомых.

И тут еще позвонила мама моего одноклассника, - в девятом классе он полез на крышу, и свалился, стал инвалидом на всю жизнь, передвигался только на коляске.
Я иногда заезжал к нему, навестить, что-то рассказать, что-нибудь привезти в подарок.
- Ты..ты…как так можно, - всхлипывала его мать,
- Что? – спросил я, - мне было сейчас не до нее, я думал о неизвестно куда пропавшей Стелле.
- Ну, Петечка…он же…не выходит никуда…тогда…еще страна другая была...когда он на улице, в школе, с вами…а теперь…ему не надо знать, во что всё превратилось…я его стараюсь оградить от всего…а ты…ты зачем ему столько всего наговорил…я ему и по телевизору только мультфильмы смотреть разрешаю.
- Что?! Что я наговорил?! – воскликнул я, - он просто спросил, как я поживаю. Я рассказал.
- Ну, можно, как-нибудь мягче было это рассказать…Он плачет три дня уже, не переставая, я вообще боюсь, что его в психушку увезут. А как он там будет, на коляске…


Потом позвонил брат.
- Я был в реанимации. Не, я тебе ничего не хочу сказать, но я думал, что ты придешь. Я помню всё, конечно, но…мы братья всё-таки вроде. Да ты и сам тогда был не прав. У меня кроме тебя и мамки нет никого. Но мамка, она старая совсем уже. А потом что…Только ты…А раз ты и в реанимацию ко мне не пришел. Не, ты не подумай, - я тебя ни в чем не обвиняю. Но, вообщем, я уже шестую бутыль тут приговариваю, прощаюсь на всякий случай, наверное, сдохну скоро все-таки, зла не держи. А я подумал, что на фига мне жить-то, если родных никого, брата родного, и того уже нет больше.

И в трубке раздались короткие гудки.

А потом позвонил укротитель тигров, и сказал мне, что его помощница чудом осталась жива, - потому что она сегодня специально положила голову в пасть тигру. Из-за того, что, оказывается, была в меня влюблена, а я ничего не замечая, на какой-то вопрос так грубо ей ответил, что ей больше не захотелось жить.


В тот же день я и получил письмо от Стеллы.
«Ты хороший. Прости. Но я больше не могу врать. Я никогда тебя не любила. Я не могу жить без твоего брата. Я встречалась с тобой, чтобы узнать о нем побольше, мне важно было быть с человеком, который его хорошо знает. Это как когда у тебя умирает кто близкий – хочется только с теми говорить, кто его знал. Я ему не нужна, я знала. Но после того, что ты мне рассказал, а я знаю, что ты не врешь, я не хочу жить. Не могу просто. А никого другого я уже не полюблю.
Пожалуйста, я тебя очень прошу, не приходи меня хоронить. Когда меня вынут из петли, я буду очень некрасивая. Не хочу, чтобы ты меня видел такой».

И тут я услышал взрывы.

Потом еще, и еще.
Петя, рыдающий в своей инвалидной коляске, брат, принимающий смертельную дозу водки, помощница укротителя, засовывающая голову в пасть тигра, моя любимая женщина, висящая под люстрой с высунувшимся языком и похолодевшими пальцами, на тепло которых я так рассчитывал..

Я понял, что это за взрывы.

Это взрывались мины, заложенные внутри меня.
И взлетали в воздух, распадались на куски те, кто вдруг по неосторожности вступил на заминированное поле моей жизни.


*** кто тебя разминирует. Только сами подорвутся.

Мне уже не хватало воздуха.
Я открыл окно, и вдруг нечаянно увидел солнце.
Оно было каким-то неестественным, кроваво-красным.

И тут я увидел, как солнце, подорвавшись на одной из заминированных звезд, распадается на части.
И солнечные лучи взрываются прощальным салютом нашей земле.
http://www.proza.ru/texts/2008/09/06/188.html

Не все поэтессы шлюхи
Анд

«Как было бы здорово жить в поэзии. Не поэзией, а в поэзии. Искусство бескорыстно. А если человек живет поэзией, он уже корыстен. Зарабатывать искусством деньги – это проза. Пошлая проза. Вот бы нырнуть в поэзию и жить там. Чтобы видеть мир только через стихотворные строки. И мир менять манипуляторами рифмованных идей – руками словотворной красоты», - так думал Ефим Музин, когда выносил мусорное ведро.
Как обычно, он был одет в обноски, в левой руке держал мусор, а в правой томик стихов и читал.
Еще в детстве Ефим мечтал писать стихи. Одноклассники мечтали о престижных профессиях, о больших домах и великом будущем, а он мечтал стать Поэтом. Он им стал. Великим и бескорыстным.
Влюбился он рано, в девочку по имени Муза. Муза, правда, после женитьбы оказалась стервой. Она подмяла под себя Ефима, и теперь не могла избавиться только от томика стихов в правой руке, пристрастия к стихам, от всего прочего она избавилась. Ефим делал всё: выносил мусорное ведро, готовил, убирал, стирал, гладил и работал токарем на заводе. Также часто удовлетворял Музу Спиридоновну (теперь она звалась так, и только так).
Так как Ефим не выпускал из рук сборника стихов, у него начались проблемы с глазами. Один глаз смотрел в книгу, другой на всё остальное.
Станок он переделал так, чтобы все ручки были только слева, и чтобы работа не мешала читать стихи.
Муза Спиридоновна бесилась и пыталась использовала загрузить Ефима по полной, неизвестно даже когда он успевал писать свои великолепные стихи.
И теперь, только вынес ведро, она послала его в магазин.
Ефим смирился со своей жизнью. С тем, что Муза не хотела детей от поэта неудачника, да и иметь их уже не могла, потому что сделала тридцать три аборта. В одном случае Ефим подозревал себя, а в остальных окружающих. Муза Спиридоновна не стеснялась случайных связей. Погрузившись в семейную жизнь, Ефим уже думал, что, в конце концов, любая Муза становится Спиридоновной.
Он взял полиэтиленовый пакет под покупки, сменил томик стихов на нечитанный и пошел в магазин.

Навстречу ему шла несчастная молодая женщина. Только вчера, да и час назад, она была счастлива.
А сейчас она шла подавленная и заплаканная. Она несла разорванный сборник стихов. Ее стихов. Она читала на ходу, но не могла успокоиться, и слёзы капали на страницы.
Девушка еще час назад возвращалась домой с презентации своей книги. Проходя мимо бывшей школы, в окне классной руководительницы она увидела свет, и решила зайти.
Классная руководительница во времена учебы неважно относилась к ней. Зажимала оценки. Из твердой пятерки всегда рисовала плохенькую тройку. А происходило это из-за красоты девочки. Тамара Федоровна, так звали учительницу, считала, что красивые не могут быть умными, что все красивые обязательно шлюхи и стервы, и в меру своих возможностей боролась с несправедливостью.
«Стервы и шлюхи не могут иметь положительных оценок! – вещала она и ставила минус три».
- Была у меня в школе подруга, - говорила она, – красивая. Увела у меня пацана. Ей так понравились пацаны, что она открыла бордель. Зачем тебе пятерка по литературе, если ты собираешься открывать публичный дом?
- Я не собираюсь, - возражала девочка.
- Собираешься, собираешься, только ты об этом еще не знаешь.

- А, Ефимова! – встретила Тамара Федоровна бывшую ученицу, как будто та пришла на урок.
- Здравствуйте, Тамара Федоровна, я пришла похвастаться, - спокойно и твердо сказала молодая женщина.
В момент триумфа она чувствовала себя уверенно. Она хотела пристыдить зарвавшуюся истеричку.
- Что, публичный дом открыла? – с ехидством спросила учительница.
- Я не стала шлюхой, к вашему большом сожалению. Я стала известной поэтессой, - и положила сборник стихов на стол перед бывшей классной.
Это был последний и единственный экземпляр ее новой книги, остальные разошлись по рукам. Она думала, что вздорная женщина прочитает стихотворение и станет лучше, станет добрее, поймет, как она ошибалась.
Но Тамара Федоровна позеленела от злости, брезгливо перелистнула несколько страниц.
- Все поэтессы шлюхи, - прошипела она.
Молодая женщина промолчала. Тамара Федоровна пробежала глазами одно стихотворение, второе, третье…
- И что вы думаете? – спросила поэтесса.
- Вот что я думаю! – и учительница взяла сборник в две руки и попыталась разорвать пополам. Твердый переплет не поддался. Тогда Тамара Федоровна стала колотить книжку о край стола.
Бывшая ученица остолбенела.
- Что вы делаете? Что вы делаете? – только шептала она.
А озверевшая баба вырывала страницы по одной и швыряла в девушку.
- Все поэтессы шлюхи! Такая же увела у меня мужа! Вот что я думаю о твоей поэзии! Вот! Вот! – кричала преподавательница литературы, брызгая слюной.
С последним «вот» в девушку полетела пустая обложка.
- Убирайся вон!
- У меня… У меня сегодня день рождения, - плакала девушка, собирая обрывки сборника.
- Убирайся праздновать свое шлюхское день рождения!
- Это мой последний сборник… единственный… первый…
- Вон!

Теперь девушка шла прочь от школы неизвестно куда, она читала страницы порванной книги и плакала.
Они столкнулись головами, поэт и поэтесса, они не смотрели по сторонам и попали в поэзию.
Боли не было, был мгновенный переход из этого мира в мир поэтических строк.
Они замерли. Они не видели ничего кругом, только рифмы, только метафоры, только сравнения.

С улицы их и забрал сержант милиции Прозин. Он привел их как кукол в отделение милиции и доложил лейтенанту Нечаеву:
- Вот. Подобрал на улице. Невменяемы.
- Что натворили? – поинтересовался лейтенант.
- Ничего. Стояли. Мешали проходу граждан.
- Документы? Следы инъекций? Может, укуренные?
- Алкоголем не пахнет, наркоты нет, документов и следов инъекций - тоже.
- Может, подложить наркоту?
- Все кончилось. Вчера последнюю подкинули, - доложил сержант.
- И что, на внешний мир не реагируют?
- Не реагируют. Но без следов инъекций.
- Классно!
- Да неплохо.
- Может, через жопу вводили?
- Не могу знать!
- На экспертизу. Если ничего не покажет, в дурку их оттранспортируешь.
Экспертиза ничего лишнего в крови не обнаружила, и Прозин отвез их в сумасшедший дом.
- Подождите в коридоре, - попросил главный врач Прозина. – Сейчас я с ними разберусь.

Только поэтов увезли, к лейтенанту Нечаеву явилась толстая, грубая тетка.
- Я Муза, - заявила она, - Муза Спиридоновна Ефимова.
- И что? – спросил лейтенант.
- Верните мне моего мужа. Я знаю, его забрали с улицы.
- Не имею возможности, - деловито ответил лейтенант.
- А кто пойдет в магазин? Вы что ли?
- Для вас сударыня? – поинтересовался Нечаев. – Ни за что!
- А где? Где мой муж?
- Судя по всему, это тот, - Нечаев покрутил пальцем у виска.
- Ну да, он немного того. Но в смысле всего остального, он очень хорош.
- Его повезли на освидетельствование к психиатру.
- У меня сегодня запланирована стирка и уборка квартиры.
- Так и займитесь этим.
- Но это его обязанности. Это он все делает. Я не могу без него.
- Ничем вам не могу помочь. Он в невменяемом состоянии, - и Нечаев вновь покрутил пальцем.
- Но он всегда такой! – возразила Муза.
- Боюсь, что сегодня он особенный, - Нечаев покрутил у виска уже рукой.
- Я повторяю: он всегда такой!!! – воскликнула Муза.
- Может, вы тогда знаете, что за девушку привезли вместе с ним?
- Девушку?! С ним? Я его Муза!
- Получается не только.
- Ах он предатель. А у меня сегодня секс запланирован. Что мне делать? – и Муза оценивающе осмотрела лейтенанта.
- Не знаю, - нервно ответил милиционер.
- Почему вы ничего не знаете?! Я пойду жаловаться!
- По коридору и налево. Идите. – И Нечаев добавил тише, - Но вряд ли вам там помогут.
Муза, громко возмущаясь, вылетела.

Через некоторое время главный врач вышел из кабинета, в руке у него была новенькая книга, он увлеченно читал, не обращая на Прозина внимания.
- И как они? – спросил Прозин.
- А? – переспросил врач.
- Как они, спрашиваю.
- Понимаете, они попали в поэзию…
- И что теперь? – спросил сержант.
- Всё. Они там. Мы здесь.
- Вы их вылечите?
- Нет.
- Не можете?
- Могу. Но не буду. Лучше жить в поэзии. Чем в этом идиотском мире.
- И что теперь?
- Что теперь? Я организую специальный сумасшедший дом для живущих в поэзии. У вас нет больше таких?
- Нет, - растерялся Прозин. – А мне-то что делать?
- А? – переспросил зачитавшийся врач.
- Мне-то что делать?
- Езжайте домой, дружочек!
- А эти? Что с ними?
- С ними все будет нормально. Им хорошо. Смотрите, какую они мне книгу подарили. Это удивительные стихи!
Прозин бросил взгляд на книгу. На обложке значилось "Сборник стихов. Ефим Музин и Муза Ефимова".
- Ладно. Я ушел, - буркнул Прозин.
- До свидания, - проронил врач и углубился в чтение.
http://www.proza.ru/2008/11/09/450

«Не все поэтессы шлюхи»
Прочла и думаю, стоит ли высказываться по поводу рассказа, кажется, это не входит в название темы «крео» И все-таки, я думаю, что если вам интересно поделиться впечатлением то любопытно услышать мнение…

Мне было интересно читать, но я чувствовала, что это достаточно грубая аналогия на «Мастер и Маргариту» У автора в тексте звучит, что не поэтесса Муза шлюха и поэтесса школьница, красавица у больной училки тоже шлюха. Сам же поэт не рыба ни мясо – уборщик квартиры. Романтикой повеяло только ближе к дур дому, от врача, читающего стихи. Зная реальные истории поэтов, можно написать заголовок «Не все поэты бабники», но кто же тогда будет их Музами? :))))

"И без поэзии мужчина пойдет на войну, девушка - замуж, жена станет матерью, люди похоронят своих мертвецов и умрут сами; однако, опьяненные стихами, все они устремятся к своему уделу с неоправданными надеждами. Воины якобы завоюют славу, невесты станут Пенелопами, матери родят стране героев, а мертвые погрузятся в лоно своей прародительницы-земли, вечно оставшись в памяти тех, кого они покинули...Даже когда поэты порицают жизнь, описывая всю ее очевидную бессмыслицу, читатель все равно ощущает душевный подъем. "
Торнтон Уайлдер

В выделенном фрагменте не понял логики.То ли Муза Ефимова шлюха(которая поэтесса),то ли не шлюха?

За комментарий-спасибо.У каждого, после прочитанного остается своё понимание текста,свой отпечаток мыслей и чувств автора. Наверно у меня не такой как у Вас...

Первая Муза - жена, была тем кем была + ш***, а вторая называлась ш*** по причине красоты внешности. Мне не понравился этот повтор оценок. Но, спасибо за оптимистичный конец рассказа, автору, я порадовалась за то, что герои нашли друг-друга. Спасибо и Вам, за любовь к Поэзии.))))

Герой рок-н-ролла
Трезвые мысли из пьяного лета до пьяной зимы
Захар Прилепин

Это было очень пьяное лето.
У меня бывало так: однажды случилось целое лето путешествий; чуть раньше лето музыки было. Всегда нежно помнится лето страсти; и другое лето не забывается — лето разлуки и совести. Они очень легко разделяются, летние месяцы разных лет: если помнить их главный вкус и ведущую мелодию, которой подпевал.
А еще ведь осень бывает, и зима, и весна.
Была зима смертей. Потом зима лености и пустоты. Следом зима предчувствий. (Первая промозглая, вторую не заметил, третья — теплая, без шапки.)
Осень ученья случалась, осень броженья, осень разочарованья.
Впрочем, темы могут повторяться в разных временах года. Случалось и лето смертей, и осень лености бывала.
А весну я никогда не любил.
Совпало так, что на те летние месяцы пришлось много алкоголя.
Им замечательно легко было пользоваться тогда: алкоголь приходил кстати, потреблялся весело и неприметно покидал тело во время крепкого сна, почти не одаривая утренней ломкой и дурнотой.
Утром было приятно просыпаться и видеть много света. Казался вкусным дым бессчетных вчерашних сигарет: мы снова все вместе курили в той комнате, где я замертво пал восемь часов назад.
Я люблю запах вчерашнего молодого пьянства; я даже нахожу это эстетичным: когда из-под простыни встает вполне себе свежий человек и бежит под душ, внутренне ухмыляясь над собой, вчерашним, но без презренья, без уничиженья.
Силы сердца казались в то лето бесконечными, сердце брало любую высоту, не садилось в черном болоте, не зарывалось в жирной колее. Выбиралось отовсюду, только брызги из-под колеса, и снова бодро гудит...

http://www.rulife.ru/index.php?mode=article&artID=770

«не пожелай себе осла ближнего твоего» Замечательные рассказы!

Тэффи. Бабья доля

Наружность у Маргариты Николаевны была, что называется, интересная. Можно было изучать ее часами и все равно ничего не понять.
Какой, например, она масти? Волосы у нее темно-рыжие в локонах, желтые на висках, красные на темени, вишневые на затылке.
Где правда? Куда смотреть с доверием? Куда со снисхождением к женской слабости? Куда с осуждением? Куда с восторгом?
Брови черненькой ниточкой без волос — как пигмент. Ресницы синие. Ноздри сиреневые. Губы оранжевые. Зубы фарфоровые, голубоватые с золотом.
И весь этот хаос и игра красок озаряются мудрым выражением тусклых серых глаз. Глазам пятьдесят четыре года.
У Маргариты Николаевны репутация умной женщины. К ней приходят за советом в психологически трудную минуту. Исключительно женщины. В материально-трудную минуту к ней не приходят. Вполне логично. Раз она умная, значит, денег не даст.
Маргарита Николаевна садилась на диван спиной к свету, психологически запутанную даму сажала лицом к окну — от чего не только душевные, но и физические ее тайны, вылезали наружу — и задавала наводящие вопросы.
Иногда после двухчасовой беседы совет являлся совершенно простым и очень коротким!
— Да плюньте и все тут.
— То есть как так плюнуть? — удивлялась запутанная женщина. — Ведь он же, однако, безумствовал, он возил меня четыре раза обедать. У меня было столько неприятностей от мужа, приходилось врать и ему, и дочке, и... и, наконец, Андрею Петровичу, который очень страдает. Так же нельзя. Как говорится — за что боролись?
— Плюньте, плюньте и плюньте! — спокойно повторяла Маргарита Николаевна. — Я понимаю все. Он вас бросил, и вы в отчаянии. Когда человек в отчаянии, он должен прежде всего плюнуть.
— А я специально для него купила шляпу с голубем.
— Шляпу с голубем амортизируйте в смысле Саблукова. Он ведь вам нравился.
— Да, но ведь это не то.
— И слава Богу, что не то.
— А вы знаете, что этот негодяй теперь ухаживает за Кротовой. Она дура и урод и совершенно мне не нравится.
— А вам нужно, чтоб человек выбирал вам соперницу непременно по вашему вкусу?
— Ну, знаете, все-таки не так обидно, если изменил из-за красавицы. А то променял на урода.
— Напротив, гораздо обиднее, если из-за красавицы. С уродом нет-нет, да о вас и вспомнит с удовольствием, а с красавицей, если и вспомнит, так только вам же к невыгоде.
— Все-таки все это очень трудно пережить! — вздыхает покинутая.
— А что же, он был очень интересен, этот тип?
— Он? Интересен? Да вы смеетесь надо мной! Это такое ничтожество, такой негодяй! Плечи косые, ноги кривые, морали никакой, менталитета ни малейшего. Тощища с ним адовая. Сама не знаю, как я могла столько времени с ним вытерпеть. Четыре раза — подумайте только! — четыре раза обедала. Прямо дурман какой-то. И обеды длинные, в пять блюд с кофием. Ведь все это надо было вытерпеть. Молчит и ест. Жует, как овца — нижней челюстью из стороны в сторону. И при этом, заметьте, — никакой морали. Я даже не понимаю, почему я так страдаю от его измены. Ну добро бы красавец, темпераментный, светский. Такая дрянь, да еще, изволите ли видеть, охладел. Охладевшая дрянь. А я расстраиваюсь. И почему?
— Дорогая моя, — говорит Маргарита Николаевна. — Если сидишь под деревом и птичка испортила тебе шляпку, то тебе совершенно безразлично, что это за птичка — соловей или ворона. Так вот. Изменил ли тебе шекспировский Ромео или приказчик из башмачной лавки — одинаково неприятно.
— Ну все-таки стерпеть обиду от приказчика труднее.

— Наоборот. Тут по крайней мере есть сознание, что он не мог понять тонкой натуры и оценить изящной красоты.
— Так что же мне делать?
— Плюнуть, дорогая моя. Иначе — сама понимаешь — только хлопоты да расход. Покинутая женщина прежде всего бежит в «инститю де ботэ». Для поднятия духа, это во-первых, а во-вторых, из-за надежды, что если негодяй увидит ее в новом, освеженном виде, так ахнет и вернет ей свое сердце.
Затем покинутая женщина с той же целью и по той же причине бежит к портнихе и к шляпнице и тратит деньги на туалеты и шляпы. Так вот, подумайте сами. Огорчение, в конце концов, пройдет само собой. Ведь не думаете же вы всю жизнь оплакивать вероломство такого ничтожного типа.
— Ну еще бы! Того еще не хватало!
— Ну вот, я и говорю. Все пройдет, а деньги за платья плати. И за шляпы плати. И все без толку. Так уж лучше плюнуть.
— Все это хорошо, — вздохнула покинутая женщина, — но нервы от этих неприятностей очень расстраиваются.
— Надо клин клином вышибать. Тебе изменили, так и ты измени.
— Да так скоро, как говорится, не подберешь. И потом все-таки еще живы отголоски прошлого.
— Ничего. С отголосками легко справиться. Попей валерьянки.
— Пила-а.
— Еще попей.
— И еще пила-а.
— Ну, так пойди к нервному доктору.
Покинутая женщина задумалась.
— Вот Лиза Раканова ходила.
— Ну что же, помог?
— Очень даже.
— А что с ней было?
— Муж удрал с балериной. Ну она, конечно, очень страдала. Главным образом, было обидно, что балерина тяжело прыгала. Это даже критика отметила. Ну вот от этого обстоятельства она особенно остро страдала. Ну и пошла к нервному доктору. Рассказала ему про свою беду. Он ее страшно пожалел, даже по руке погладил и тоже насчет валерьянки очень горячо говорил. Потом, видит, что совет этот не принимается, он и говорит, вот как вы сейчас: «Если он такой подлец, что вам изменяет, так и вы ему измените».
Ну она, конечно: «Ах, ах! Как это возможно, я его так любила, я себе прямо представить не могу».
А он, доктор-то, говорит: «И ничего тут нет страшного». Да трах, трах, трах, взял да и поцеловал ее. «Что, говорит, ведь не страшно?»
— А что же это за трах-трах? — спросила Маргарита Николаевна, удивленная странным звукоподражанием.
— А это так говорится. Просто для изображения неожиданности.
— Ну и что же?
— Ну и ничего. Развелась с мужем и вышла замуж.
— За этого самого доктора?
— Нет, что ж так мрачно. За какого-то инженера.
— Да, нервные доктора они иногда очень помогают, — задумчиво проговорила Маргарита Николаевна. — Наука сильно шагает вперед.
— Не знаю только, счастлива ли она во втором браке. Если опять на бабника попала, так не долго счастье протянется.
Маргарита Николаевна посмотрела на покинутую женщину очень строго и сказала:
— Ну уж это, милая моя, вы оставьте. Бабников вам в обиду не дам.
— Ну чего же в них хорошего? — возмутилась покинутая. — Сегодня ухаживает за мной, а вчера ухаживал за другой, а завтра будет ухаживать за третьей. Ведь это же возмутительно. А послезавтра еще за другой.
— И отлично, — спокойно решила Маргарита Николаевна. — Если бы он всегда ухаживал за другой, так на твою долю никогда бы ничего и не досталось.

И действительно, нам, средним женщинам, только и радости, что от бабников. И как можно превозносить однолюба? Однолюб — да ведь это самый ужасный тип. Для него, конечно, очень удобно. Один раз раскачался, полюбил, и никаких хлопот. Сиди и страдай. Но для окружающих какая картина! Тощища-то какая. Ни на кого не смотрит, буркнет что-нибудь себе под нос и в десять часов спать пойдет.
Бабник рюмочку коньячку выпил и пошел кренделя выписывать. Комплимент направо, комплимент налево, той, которая визави, закрутит тухлый глаз, — молчу, мол, но страдаю. И всем весело, и всем хорошо.
К однолюбу не подступишься. Любезности не жди. Комплимент считает изменой идеалу. Если с однолюбом пошутишь, он посмотрит исподлобья, покраснеет и станет искать свою шляпу.
Уходит домой раньше всех. А дома страдалица-жена, отославшая его одного под предлогом головной боли, спешно подбирает чьи-то окурки и переставляет в комнате предметы в симметрическом порядке.
И там, значит, от однолюба заботы и горе.
Бабник у себя дома не засиживается. Вечно ему куда-нибудь бежать надо. Поэтому жена его присутствие ценит, а отсутствие употребляет с пользой для себя.
Кроме того, бабник существо абсолютно безопасное. Никогда он не разведет никакой трагедии. Для него все легко. Измены прощает охотно, не всегда даже и замечает их. В переживание не углубляется. Ревнует ровно постольку, поскольку это женщине льстит. Не то что притворяется или сдерживается, а просто таков по натуре.
Однолюб любит философствовать, делать выводы и чуть что — сейчас обвиняет, и ну палить в жену и детей.
Потом всегда пытается покончить и с собой тоже, но это ему почему-то не удается, хотя с женой и детьми он промаха не дает.
Впоследствии он объясняет это тем, что привык всегда заботиться в первую голову о любимых существах, а потом уж о себе. «Кое-как, да как-нибудь. Сам я всегда на втором плане».
— Да, милочка, — закончила свою речь Маргарита Николаевна. — Никогда не браните бабников и бойтесь однолюбов.
Покинутая подумала, вздохнула и спросила с сомнением:
— А может быть, мне влюбиться в Шуриного мужа? Я ему нравлюсь.
— В дурака Митеньку? Ну, милая, таких штук никогда делать не следует. Это грех прямо против десятой заповеди.
— Как десятой? Седьмой. Не прелюби-то в седьмой.
— В седьмой — там вообще, а в десятой прямо указывается: «не пожелай себе осла ближнего твоего». Увлечь Митеньку! Да ведь это все равно, что с чужого двора осла свести. Некрасиво.
— Так как же... — снова начала покинутая.
Но Маргарита Николаевна остановила ее властным жестом и сказала проникновенно:
— Плюнь.

СЛУЧАЙНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

Как странно, что самые интересные вещи – наши дети, болезни и сочинения - никому, кроме нас, не интересны.
Жизнь мимолетна. Но почему? Потому, что человек знает, что жизнь мимолетна.
Вглядись в мгновение (падение листа, улыбку ребенка, отражение луны в реке) – и оно остановится.
Говорят, вино становится лучше с возрастом – ничего не могу сказать, не знаю, не проверял. А вот о книгах могу: каждые десять лет, перечитывая мои любимые книги, замечаю - они действительно становятся лучше.
Все чаще думаю о своей жизни как о поездке на поезде: я вхожу в купе, выхожу из купе; стою, курю в коридоре, смотрю в окно; разговариваю с попутчиками. Но что бы я ни делал, он все равно прибудет на заранее известную станцию в заранее намеченный день. Так может быть решиться, соскочить, выйти на случайном полустанке? Нет, страшно...
В жизни есть всего 3-4 сюжета, может быть 5 или 6. Беда, если окажешься не в том сюжете; но еще хуже, когда в том сюжете оказываешься не тем персонажем
Под самой поверхностью нашей ежеминутной, сиюминутной жизни происходит жизнь сюжетов. Но мы ее или не замечаем, или замечаем слишком поздно.
Иногда кажется, что все трудности и неприятности, душевные беды и сердечные страдания вот-вот должны пройти – но, нет, они никак не проходят. Зато когда покажется, что они уже никогда не пройдут, вот тогда - не успеешь оглянуться - а от них остались одни воспоминания.
Нельзя шутить: о чужих детях, собаках и сочинениях
Нельзя говорить правду: о чужих детях, собаках и сочинениях
Невозможно быть
богаче своей жены,
умнее своего начальника,
быстрее машины впереди,
---
счастливее своего ребенка,
лучше характером мужа подруги,
остроумнее своего слушателя,
талантливее своего читателя
Друзья дороже истины: они реже встречаются и от них больше толку.
Поющий не заикается
Волков бояться – по-волчьи выть
Рифмуется? Значит верно
О своих несчастьях мы рассказываем с такой гордостью, будто надеемся получить за них медаль.
Легко могу допустить, что кто-то счастливее (то есть удачливее) меня; но подумать, что кто-то несчастнее, что он так же слаб, так же страдает от одиночества и бессонниц - нет, такое даже представить невозможно.
Мы строим философии из наших предрассудков, привычек и недомоганий
Англичанин уходит, не прощаясь. Еврей прощается, но не уходит. Автор Прозы уходит молча, но всегда возвращается, чем напоминает еврея, живущего в Англии
Когда долго размышляешь о чём-то, то неизбежно приходишь к мысли, противоположной той, которая была вначале. Но если продолжаешь размышлять, то возвращаешься к мысли, с которой ты начал - но это уже совсем другая мысль.
Жизнь никого ничему не учит, но жестоко наказывает за незнание уроков. (не путать с похожим высказыванием Ключевского)
Особенно в общении с близкими, мы говорим не то, что думаем, а делаем не то, что говорим. Наивные люди осуждают это, называя неискренностью – не понимая, что иначе жизнь была бы совершенно невозможна.
Наши поступки и лучше, и хуже наших слов; наши слова и лучше, и хуже наших мыслей; наши мысли и лучше, и хуже нас самим; мы и лучше и хуже, чем сами о себе думаем, чем можно подумать, если судить по нашим словам и поступкам
Когда внутри появляется пустота (кончается секс, уходит женщина, умирает близкий человек, дописан роман), то она заполняет нас целиком; ее же, наоборот, заполнить ничем невозможно. В этом есть что-то трудно-объяснимое.
Еще заметил: пустота внутри ощущается тяжелее любого груза. В этом тоже есть что-то трудно-объяснимое.

2.>>>>>УЗНАТЬ ЧЕЛОВЕКА
Каждый человек любит себя; но не каждый любит себя взаимно.
Моя память – часть меня; я – часть моей памяти. Но мы не тождественны.
Чтобы узнать человека, нужно одновременно и отделиться от него, и слиться с ним. Возможно, именно поэтому так трудно познать самого себя: ведь ни отделиться от себя, ни вполне слиться с собой невозможно.
Я часто думаю о своей жизни - с сочувствием, симпатией и жалостью; с разочарованием и стыдом; с удивлением и завистью; но я никогда не думаю - «я», только -«он».
Мне совсем не нужно, чтобы другие сказали – какой он умный и хороший! Тем более, что я не всегда хороший и не очень умный. Но я хочу, чтобы они подумали – какой он единственный и неповторимый! А разве не так?
В молодости я думал – какая жизнь, такой и человек. А сейчас понимаю – какой человек, такая и жизнь
Бесполезно и даже вредно читать жизнеописания великих людей
Люди бывают параллельные и последовательные. Последовательный человек проживает несколько жизней, одну за другой, и он думает о себе в предыдущей жизни <он>, а не <я>. Так жить удобно – старые грехи остаются с тем, другим, предыдущим.
Параллельный человек тоже проживает несколько жизней, но одновременно. Это вызывает непонимание и отчаяние у последовательного человека: кто ты? где ты? ты здесь? ты со мной? А он(а) отвечает – да, с тобой (не договаривая – и с не-тобой тоже).
Физики утверждают, что нельзя одновременно жить и наблюдать над жизнью. Лирики утверждают, что разделить эти два занятия невозможно. Я на опыте убедился, что и те, и другие правы: превратившись в лирического героя собственных сочинений, наблюдаю за его жизнью с интересом и волнением...
Физики утверждают, что эталоны мер – длины, веса и еще много чего – хранятся в Париже. На самом деле самые точные приборы (линейка, весы, часы и камертон), как и самые верные примеры всех мер - времени и веса, слуха и вкуса, добра и зла - находятся вот тут, в правом верхнем ящике моего письменного стола.
>>>>>В ЖИЗНИ БЫВАЕТ
В жизни бывают веши, которые бывают, а бывают такие, которых не бывает. Например, молодая, красивая женщина влюбилась в немолодого и некрасивого мужчину, потому что он умен и талантлив. Такого не бывает. Не бывает бесплатных ланчей, безвредных лекарств и безобидных шуток. Не бывает, что ты не пишешь, а тебе отвечают. Не бывает дружбы между мужчиной и женщиной.
Когда в жизни случаются вещи, которых не бывает, отказываться от них глупо; но еще глупее забывать, что платить придется и притом вдвойне.

>>>>>ОБ УМЕ
У умного человека даже глупая мысль бывает умной, (а у дурака всякая мысль глупа).
Среди интеллигентных людей один никогда не бывает умнее или глупее другого
Сильного человека ум делает сильнее, а слабого слабее.
Умный человек никогда не ответит дважды одинаково на один и тот же вопрос
Легко узнать, умен ли человек: достаточно спросить у него самого.

>>>>>О ПОНИМАНИИ
Мы понимаем только через страдание.
Понимаю только то, что испытал
В жизни мы слепы: только уколовшись об иголку, мы понимаем, что у нас в руках шитье
Понимаю только то, что придумал сам
Понимание, вопреки мнению многих, совсем не рациомально. Его природа психологическая, а возможно даже физиологическая.
Понимание – удовольствие ума
Вещи абсурдные, нелепые, ложные и бессмысленные могут быть так же понятны, как и очевидные истины.

>>>>>ОБ УЧЕНИИ
Учитель знает, что уроки бесполезны. Но пока ученик этого не знает, в них все же есть польза.
Никого ничему нельзя научить.
Научить можно только тому, что человек уже и так знает.
Научить можно только того, кого учить уже не надо
Уроки учат ученика гордыне, а учителя смирению
Никогда не знаешь, как мало знаешь, пока не начинаешь учить другого
Не каждый может учить. Но от каждого можно научиться

>>>>>О СТАРОСТИ
Все чаще ловлю себя на том, что уставлюсь на стариков – неужели когда-нибудь я буду таким, как они? неужели я уже такой, как они? – и не могу глаз отвести
Старики плохо пахнут – и вовсе не потому, что редко моются (я, например, принимаю душ дважды в день), а совсем по другим причинам
Единственное достоинство старости - легко переживаются потери. То ли умирают чувства, то ли появляется привычка
Мудрости нет. Ее выдумали молодые от страха перед старостью. А старики поддерживают эту ложь, чтобы оправдать свое бессилие и утомление от жизни. Тот, кто еще живет, быть мудрым не может и не хочет
В старости, как в бедности, мы перестаем расплачиваться за долги, за проступки и прегрешения - не потому, что не требуют, а потому, что нечем.
Раньше я и так все знал; а сейчас каждый раз приходится думать.
Несколько лет тому назад я заметил – мне стали улыбаться посторонние, незнакомые люди – я говорю о женщинах, молодых и интересных, а также о немолодых и не очень интересных...
А вот совсем недавно, несколько дней, может быть месяцев тому назад, я заметил – мне перестали улыбаться посторонние, незнакомые люди. Как будто, незаметно для себя самого, я вступил в какую-то важную полосу моей жизни - и так же незаметно из нее вышел...
Привычка не замена счастью, привычка и есть счастье
Молодые не любят пословиц и поговорок, для молодых они банальны и скучны до пошлости. Зато они бесценны для стариков и детей: для детей - потому что перед ними загадка; для стариков - потому что за ними целая жизнь
Мы переходим из возраста притч в возраст рассказов и, не заметив, в возраст поговорок. Не успеешь оглянуться - и уже возвращаешься назад, ловишь себя на том, что пересказываешь своими словами чужие анекдоты
Если бы 10 лет назад всё вдруг, в один день, стало бы так, как сейчас, то я не валял бы дурака и сразу повесился. Но когда это происходит медленно, постепенно, то шаг за шагом уступаешь - а потом и привыкаешь. Бывают даже дни, которые лучше других - вот, например, как сегодня.
Умереть легко. А вот решиться умереть трудно

>>>>>ОБЩЕНИЕ С ЖЕНЩИНОЙ
В природе ничто не исчезает бесследно: тает снег – остается вода; кончается год – остается запись в дневнике; умирает человек – остаются дом, дерево, воспоминания потомков. Но совсем другое дело, когда уходит женщина…
Невозможно объяснить женщине, что у меня не бывает любимых блюд: когда я голоден, я могу съесть все, что угодно; когда нет – я не хочу есть ничего.
Наша способность общаться основана прежде всего на взаимном непонимании. Жизнь устроена так, что мы почти никогда не доходим до понимания, насколько все же мы не понимаем друг друга. А если доходим, то общение становится невозможным
Наша способность жить вместе основана прежде всего на взаимном непонимании. Должен оставаться зазор, в точности достаточный, чтобы истолковать вещи самым правильным (то есть удобным для нас) способом. Если же мы понимаем друг друга чуть хуже - или чуть лучше - то жить вместе становится невозможно.
В семейной жизни самое главное: в первые двадцать лет - способность слышать друг друга, а дальше - способность не слышать.
В отношениях мы ищем прежде всего равенства: мы хотим, чтобы нас любили не меньше - но и не больше - чем любим мы сами. Но именно равенства в отношениях не бывает. На этом взаимном обмане отношения сохраняются дольше и лучше, чем на правде; но одному из двоих, иногда обоим, это сохранение дорого обходится
Нельзя любить одного и того же человека всю жизнь - человек не остается одним и тем же всю жизнь
Ты можешь доказать женщине все, что угодно,... кроме одного – что ты уже все ей доказал.
Когда женщина с тобой спорит, ей совсем не всегда нужно, чтобы ты с ней согласился. Иногда она просто хочет, чтобы ты ее поцеловал или подарил цветы.
Мужчины, существа недалекие и недогадливые, редко понимают, что она отвечает не на только что заданный вопрос, а на его невнимательность три года тому назад, когда он забыл подарить ей цветы на 7-летнюю годовщину первого свидания.
Разговор с женщиной – это торговля, в которой она и продавец, и товар одновременно
Разговор с женщиной – это торговля, в которой мы на свои сребрянники пытаемся купить их золотой
Искусство разговора с женщиной – это искусство слышать то, что она не только не сказала, но даже в уме не держала
Мужчина с нетерпением ждет письма, чтобы ответить, женщина – чтобы не ответить
Все плохо кончается. Потому что если хорошо, то не кончается.
http://www.proza.ru/2009/01/11/42

>>>>>ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОНЯТИЙ:
дура - женщина, которая меня не любит; дурак - мужчина, который со мной не согласен.
дневник – попытка выгородится перед самим собой
правда – сиюминутное заблуждение, истина - долгосрочное

>>>>>О СПОРАХ
Самые оживленные споры возникают именно в областях (искусства, диет для похудения, политики...), о которых невозможно сказать ничего определенного и в которых никому ничего невозможно доказать
Чем субъективнее наше мнение, тем абсолютнее наша уверенность в его правоте, тем категоричнее мы его высказываем, тем необходимее нам убедить в нем других.
Когда спорят два интеллигентных человека, у них не просто два разных мнения, а два разных мнения о двух совершенно разных предметах.
Истина перпендикулярна к плоскости наших рассуждений.
После каждого спора даю себе невыполнимое, но полезное задание: найти три довода в пользу моего оппонента.
Главное в споре не знание предмета, а способность не обращать внимание на доводы оппонента.
В спорах часто рождается истина – но тут же умирает, так и не замеченная спорщиками.
Знание – сила. Но невежество – гораздо большая сила.
В вопросе заложен ответ.
Хороший ответ не зависит от вопроса
Легко доказать другому все, что угодно,... кроме одного – что ты уже все ему доказал.
Понимание, вопреки мнению многих, совсем не рациомально. Его природа психологическая, а возможно быть даже физиологическая.
Понимание – удовольствие ума
Вещи абсурдные, нелепые, ложные и бессмысленные могут быть так же понятны, как и очевидные истины.
Всякое утверждение ложно
Обратное тоже верно
Стою у доски, доказываю теорему. В первом ряду - красивая студентка, отвернулась, расчесывает волосы, болтает с соседкой. Поворачиваясь ко мне, говорит совершенно серьезно – Нет, Вы меня не убедили!
http://www.proza.ru/2009/01/11/42

Спасибо total было интересно прочесть выводы о жизни умного человека. Я, как женщина, действительно начала бы спорить, " чтобы подарили цветы", но этого не происходит и при этом Всё плохо НЕ кончается. :)))

Эти мысли похожи на Веллера.

В природе нет справедливости или не справедливости, а есть только объективные законы. В мире есть только две истины. Истина того, у кого в нужный момент окажется меч в руке - и истина того , кто не дрогнув встречает этот меч. Кто из них победитель? Первый. Кто победим? Второй.
Практический расчёт это путь к победе.
Мораль - это путь к непобедимости.
Силу можно победить большей силой, но мораль нельзя победить ничем. Чем сильнее сила, тем непобедимее мораль, противостоящая ей: она словно отражение этой силе.
"Моя старость и величие моего духа побуждают меня, невзирая на столькие испытания, признать, что ВСЁ - ХОРОШО!"
Софокл

Ой, люблю Сергея Довлатова! :)

БЛЮЗ ДЛЯ НАТЭЛЛЫ

В Грузии — лучше. Там все по-другому. Больше денег, вина и геройства. Шире жесты и ближе ладонь к рукоятке ножа...
Женщины Грузии строги, пугливы, им вслед не шути. Всякий знает: баррикады пушистых ресниц — неприступны.
В Грузии климата нет. Есть лишь солнце и тень. Летом тени короче, зимою — длиннее, и все.
В Грузии — лучше. Там все по-другому...
Я сжимаю в руке заржавевшее это перо. Мои пальцы дрожат, леденеют от страха. Ведь инструмент слишком груб. Где уж мне написать твой портрет! Твой портрет, Бокучава Натэлла!
О Натэлла! Ты — чаша на пиру бородатых и сильных! Ты — глоток родниковой воды после драки! Ты — грустный мотив, долетевший сюда из неведомых окон! Ты — ливень, который застал нас в горах! И дерево, под которым спаслись мы от ливня! И молния, разбивающая дерево в щепки!.. Ты — юность прекрасной страны!..
Каждое утро Натэлла раздвигает тяжелые воды Арагвы. На берегу остается прижатый камнем сарафан, часы и летние туфли.
Натэлла уплывает, изменчиво белея под водой. Тихо шелестят на берегу кусты винограда «изабель». А за кустами в этот момент бушуют страсти. Там давно сидит на корточках Арчил Пирадзе, зоотехник.
Час назад Арчил Пирадзе вышел из дому.
— Арчил, — заявила ему старуха Кеке Пирадзе, — я жду. Я переживаю, когда тебя нет. Вот смотри, я плюю на крыльцо. Пока оно сохнет, ты должен вернуться.
— Хорошо, — сказал Арчил.
Старуха плюнула и ушла в дом. Тогда ее сын начал действовать. Он вытащил из-под крыльца заржавленное ружье. Потом зарядил его и направился к реке.
Теперь он сидит на корточках и ждет. Наконец смыкаются воды Арагвы. Натэлла ступает по гладким камням...
Что на свете прекраснее этой картины?! Каково это видеть Арчилу Пирадзе?! Арчилу, который приходит в беспамятство даже от гипсовой статуи, изображающей лошадь?!.
И тогда Арчил Пирадзе хватает свое заржавленное ружье. Он поднимает его выше и выше. Затем нажимает курок.
Дым медленно рассеивается, смолкает грохот. Затихает далекое эхо в горах.
— Это опять вы, Пирадзе? — строго говорит Натэлла. — Так я и знала. Сколько это может продолжаться?! Я давно сказала, что не буду вашей женой.
Зачем вы это делаете? Зачем ежедневно стреляете в меня? Как-то раз вы уже отсидели пятнадцать суток за изнасилование. Вам этого мало, Арчил Луарсабович?
— Я стал другим человеком, Натэлла. Не веришь? Я в институт поступил. Более того, я — студент.
— В это трудно поверить.
— У меня есть тетради и книги. Есть учебник под названием «Химия». Хочешь взглянуть?
— Взятку кому-нибудь дали?
— Представь себе, нет. Бесплатно являюсь студентом-заочником.
— Я рада за вас.
— Так вернись же, Натэлла. У тебя будет все — патефон, холодильник, корова. Мы будем путешествовать.
— На чем?
— На карусели.
— Не могу. При всем обаянии к вам.
— Я изменился! — воскликнул Пирадзе. — Учусь. Потом и градом мне все достается, Натэлла!
— Не могу. В Ленинграде, увы, ждет меня аспирант Рабинович Григорий, я дала ему слово.
— Я тоже выучусь на аспиранта. Прочту много книг. Можно сказать, я уже прочитал одну книгу.
— Как она называется?
— Она называется — повесть.
— И больше никак?
— Она называется — Серафимович!
— Лично я импонирую больше Толстому, — сказала Натэлла.
— Я прочту его книги. Пусть не волнуется.
— Тихо! — сказала Натэлла. — Вы слышите? Из-за кустов доносились нежные слова:

Ты сказала мне — нет!
И по снегу, эх, по снегу ушла.
Был суров твой ответ,
Ночь в мученьях,
ах, в мученьях прошла...
По дороге медленно шел киномеханик Гиго Зандукели с трофейной винтовкой. Тридцать шесть лет оружие пролежало в земле. Его деревянное ложе зацвело молодыми побегами. Из дула торчал георгин.
Завидев Натэллу с Пирадзе, Гиго остановился. Винтовку он теперь держал наперевес.
— Вы пришли, чтобы убить меня, Гиго Рафаэлевич? — спросила Натэлла.
— Есть маленько, — ответил Гиго.
— Все только и делают, что убивают меня. То вы, Арчил, то вы, Гиго! Лишь аспирант Рабинович Григорий тихо пишет свою диссертацию о каракатицах. Он — настоящий мужчина. Я дала ему слово...
Тут вмешался Пирадзе:
— Кто дал тебе право, Гиго, убивать Бокучаву Натэллу?
— А кто дал это право тебе? — спросил Зандукели. Одновременно прозвучали два выстрела. Грохот, дым, раскатистое эхо. Затем — печальный и укоризненный голос Натэллы:
— Умоляю вас, не ссорьтесь. Будьте друзьями, Гиго и Арчил!
— И верно, — сказал Пирадзе, — зачем лишняя кровь? Не лучше ли распить бутылку доброго вина?!
— Пожалуй, — согласился Зандукели. Пирадзе достал из кармана «маленькую». Сорвал зубами жестяную крышку.
— Наполним бокалы! — сказал он. Закинув голову, Пирадзе с удовольствием выпил. Передал бутылочку Гиго. Тот не заставил себя уговаривать.
— Жаль, нечем закусить, — сказал Арчил.
— У меня есть луковица, — обрадовался Зандукели, — держи. Я захватил ее на случай, если меня арестуют.
— Будь здоров, Рабинович Григорий! — сказали они, допивая...
Две недели так быстро промчались. Закончился отпуск. В нашем промышленном городе — тесно и сыро.
Завтра в одном ЦКБ инженер Бокучава склонится над кульманом. Ее загорелыми руками будут любоваться молодые, а также немолодые сослуживцы.
Натэлла шла вдоль перрона. Остался наконец позади стук колес и запах вокзальной гари. Забыта насыпь, бегущая под окнами. Забыты темные избы. Забыты босоногие ребятишки, которые смотрели поезду вслед.
Девушка исчезла в толпе, а я упрямо шел за ней. Я шел, хотя давно уже потерял Бокучаву Натэллу из виду. Я шел, ибо принадлежу к великому сословию мужчин. Я знаю, что грубый, слепой, неопрятный, расчетливый, мнительный, толстый, циничный — буду идти до конца.
Я горжусь неотъемлемым правом смотреть тебе вслед. А улыбку твою я считаю удачей!

Иностранка ( снова любимый Довлатов )
«Я уважаю их за то, что русские добились справедливости.
Экспроприировали деньги у миллионеров и раздали бедным. Теперь миллионеры
целый день работают, а бедняки командуют и выпивают.»)))

Разговоры

Я сел в автомобиль. Проехал три квартала. Вспомнил, что Маруся просила
купить сигареты. Развернулся.
Наконец затормозил около ее подъезда. Может, думаю, гаечный ключ
захватить на всякий случай? В качестве орудия самозащиты? Что, если Рафаэль
полезет драться?..
Я не трус. Но мы в чужой стране. Языка практически не знаем. В законах
ориентируемся слабо. К оружию не привыкли. А тут у каждого второго -
пистолет. Если не бомба...
При этом латиноамериканцы, говорят, еще страшнее негров. Те хоть рабами
были двести лет, что отразилось соответственно на их ментальности. А эти?
Все, как один, здоровые, нахальные и агрессивные...
Драки, конечно, и в Ленинграде бывали. Но обходилось все это без
роковых последствий.
Сидели мы, помню, в одной компания. Прозаик Стукалин напился и говорит
литературоведу Зайцеву:
- Я сейчас тебе морду набью.
А тот ему отвечает:
- Ни в коем случае, потому что я - толстовец. Я отрицаю всякое насилие.
Если ты меня ударишь, я подставлю другую щеку.
Стукалин подумал и говорит:
- Ну и хрен с тобой!..
Мы успокоились. Решили, что драка не состоится. Вышли на балкон.
Вдруг слышим грохот. Бежим обратно в комнату. Видим, Стукалин лежит на
полу. А толстовец Зайцев бьет его по физиономии своими огромными кулаками...
Но дома все это происходило как-то безболезненно. А здесь?..
Ну, ладно, думаю, пора идти. Звоню.
Дверь открывает Муся Татарович. Действительно, синяк под глазом. К тому
же нижняя губа разбита и поцарапан лоб.
- Не смотри, - говорит.
- Я не смотрю. А где он?
- Рафка? Убежал куда-то в расстроенных чувствах.
- Может, - спрашиваю, - в госпиталь тебя отвезти?
- Не стоит. Я все это косметикой замажу.
- Тогда звони в полицию.
- Зачем? Подумаешь, событие - испанец дал кому-то в глаз. Вот если бы
он меня зарезал или пристрелил.
- Тогда, - говорю, - можно уже и не звонить.
- Бессмысленно, - повторила Муся.
- Может, посадят его суток на двенадцать? Ради профилактики?
- За что? За драку? В этом сумасшедшем городе Нью-Йорке?! Да здесь в
тюрьму попасть куда сложнее, чем на Марс или Юпитер! Для этого здесь надо
минимум сто человек угробить. Причем желательно из высшего начальства. Здесь
очередь в тюрягу, я думаю, примерно лет на сорок. А ты говоришь - посадят...
Главное, не беспокойся. Я все это сейчас подретуширую...
Я огляделся. Марусино жилище уже не казалось таким пустым и
заброшенным. В углу я заметил стереоустановку. По бокам от нее стояли два
вельветовых кресла. Напротив - диван. У стены - трехколесный велосипед.
Занавески на окнах...
Я сказал Марусе:
- Дверь запри как следует.
- Бесполезно. У него есть ключ. Еще, думаю, не легче...
- Он тебе хоть помогает материально?
- Более или менее. Он вообще-то добрый. Всякое барахло покупает.
Особенно для Левки. Испанцы, видно, к маленьким неравнодушны.
- И еще - к блондинкам.
- Уж это точно! Рафа в этом смысле - настоящий пионер!
- Не понял?
- Вроде Павлика Морозова. Всегда готов! Одна мечта: поддать - и в
койку! Я иногда думаю, не худо бы его к турбине присоединить! Чтобы энергия
такая зря не пропадала... А в смысле денег он не жадный. Кино, театры,
рестораны - это запросто. Однако на хозяйство сотню дать - жалеет. Или,
скорее всего, не догадывается. А мне ведь надо за квартиру платить...
Маруся переоделась, заслонившись кухонной дверью.
- Хочешь кофе?
- Нет, спасибо... Чем он вообще занимается? - спрашиваю.
- Понятия не имею.
- Ну, а все-таки?
- Что-то продает. А может, что-то покупает. Вроде бы, учился где-то
месяц или два... Короче, не Спиноза. Спрашивает, например, меня: "Откуда ты
приехала?" - "Из Ленинграда". - "А, говорит, знаю, это в Польше..." Как-то
раз вижу, газету читает. Я даже удивилась - грамотный, и на том спасибо...
Маруся налила себе кофе и продолжала:
- Их здесь целый клан: мамаша, братья, сестры. И все более-менее
солидные люди, кроме Рафы. У его маман четыре дома в Бруклине. У одного
брата - кар-сервис. У другого - прачечная. А Рафка, в общем-то, не деловой.
И деньги его мало беспокоят. Ему лишь бы штаны пореже надевать...

- Ну, хорошо, - говорю, - а все-таки, что будет дальше?
- В смысле?
- Каковы перспективы на будущее? Он хочет на тебе жениться?
- Я тебе уже сказала, чего он хочет. Больше ничего. Все остальное -
так, издержки производства.
- Значит, никаких гарантий?
- Какие могут быть гарантии? И что тут говорить о будущем? Это в Союзе
только и разговоров, что о будущем. А здесь - живешь и ладно...
- Надо же о Левушке подумать.
- Надо. И о себе подумать надо. А замуж выходить совсем не обязательно.
Я дважды замужем была, и что хорошего?.. И вот что я тебе скажу. Когда-то
мне случалось ездить на гастроли. Жила я там в гостиницах с
командированными. Платили им два сорок. Это в сутки. На эти жалкие гроши они
должны были существовать. А именно: три раза в день питаться. Плюс сигареты,
транспорт, мелкие расходы. Плюс непременно выпить. Да еще и отложить чего-то
женам на подарки. Да еще и бабу трахнуть по возможности. И все это на два,
пардон, рубля сорок копеек...
- К чему ты это говоришь?
- С тех пор я всех этих командированных упорно ненавижу. Вернее, дико
презираю.
Маруся зло прищурилась:
- Ты посмотри вокруг. Я говорю о наших эмигрантах. Они же все -
командированные. У каждого в руке - два сорок. Тогда уж лучше Рафаэль с его,
что называется, любовью...
Я спросил:
- И у меня в руке - два сорок?
- Допустим, у тебя - четыре восемьдесят... Кстати, я тебе должна за
сигареты... Но у большинства - два сорок... Есть тут один из Черновиц,
владелец гаража. Жена по медицинской части. Вместе зарабатывают тысяч
шестьдесят. Ты знаешь, как он развлекается по вечерам? Залезет в черный
"олдсмобиль" и слушает кассеты Томки Миансаровой. И это - каждый вечер. Я
тебе клянусь. Жена на лавочке читает "Панораму" от и до, а Феликс слушает
кассеты. Разве это жизнь? Уж лучше полоумный Рафа, чем отечественное быдло.
- Владелец гаража свою жену, я думаю, не избивает.
- Естественно. Не хочет прикасаться лишний раз...
Переодевшись и накрасившись, Маруся явно осмелела. Хотя синяк под слоем
грима и косметики заметно выделялся. Да и царапина над бровью производила
удручающее впечатление. А вот разбитую губу ей удалось закрасить фиолетовой
помадой...
Тут снизу позвонили. Маруся надавила розовую кнопку. Сказала:
- Возвращение Фантомаса...
Затем добавила спокойно:
- Вдруг он к тебе полезет драться? Если что, ты дай ему как следует.
- Ого, - говорю, - вот это интересно! Я-то здесь при чем? Он что,
вообще здоровый?
- Как горилла. Видишь эту лампу? Я увидел лампочку, свисающую на
перекрученном шнуре.
- Ну?
- Он ее вечно задевает, - сказала Муся.
- Подумаешь, - говорю, - я тоже задеваю.
- Ты головой, а он плечом...
Тут снова позвонили. Теперь уже звонок раздался с лестничной площадки.

Одновременно повернулся ключ в замке.
Затем в образовавшуюся щель протиснулась громоздкая и странная фигура.
Это был мужчина лет пятидесяти в коричневой футболке с надписью
"Хелло!" и узких гимнастических штанах. На голове его белела марлевая
повязка. Правая рука лежала в гипсе. Ногу он волочил, как старое ружье.
Я с некоторым облегчением вздохнул. Мужчина явно выглядел не хищником,
а жертвой. На лице его застыло выражение страха, горечи и укоризны. В
комнате запахло йодом.
- Полюбуйся-ка на это чучело, - сказала Муся.
Увидев меня, Рафа несколько приободрился и заговорил:
- Она меня избила, сэр! За что?.. Сначала она била меня вешалкой. Но
вешалка сломалась. Потом она стала бить меня зонтиком. Но и зонтик тоже
сломался. После этого она схватила теннисную ракетку. Но и ракетка через
какое-то время сломалась. Тогда она укусила меня. Причем моими собственными
зубами. Зубами, которые она вставила на мои деньги. Разве это справедливо?..
Рафа скорбно продолжал:
- Я обратился в госпиталь, пошел к хирургу. Хирург решил, что я был в
лапах террористов. Я ответил: "Доктор! Террористы не кусаются! Я был у
русской женщины..."
- Заладил, - сказала Муся.
Рафа продолжал:
- Я ее люблю. Я дарю ей цветы. Я говорю ей комплименты. Вожу ее по
ресторанам. И что же я слышу в ответ? Она говорит, что я паршивый старый
негритос. Она требует денег. Она... Мне больно это говорить, но я скажу.
Сегодня она плюнула на моего тигренка...
Я приподнял брови.
- На моего веселого парнишку...
Я не понял.
- Короче, она плюнула на мой восставший член. Не знаю, может быть, в
России это принято? Но мне стало обидно...
Я спросил у Муси:
- Что же все-таки произошло?
- Да ничего особенного. Мне понадобились деньги, за квартиру уплатить.
А он говорит - нету. Тебе, говорит, вечно нужны деньги. А я говорю, ты
ничтожество. Я десять лет была женой великого артиста, русского Синатры. Ты
ему ботинки чистить недостоин. Ты, говорю, паршивый черномазый сифилитик. А
он говорит - я тебя люблю. Смотри, как я тебя люблю. И вдруг, ты понимаешь,
стаскивает брюки. А я говорю - плевать мне на твое сокровище. И плюнула ему
на это дело. А он мне говорит - ты сука. А я беру пластмассовую вешалку... И
в результате, происходит драка...
- Учтите, - вставил Рафаэль, - я не сопротивлялся. Я только закрывал
лицо. Она меня загнала в угол. И я был вынужден ее толкнуть...
Рафаэль производил впечатление скромного и незлобивого человека.
Вызывал если не жалость, то сочувствие. Застенчиво присел на кран дивана.
Я сказал Марусе:
- Думаю, вам надо помириться.
И еще:
- Предложи ты ему чашку кофе.
- Я бы предпочел стаканчик рома.
- Еще чего?! - сказала Муся.
Тем не менее вытащила из холодильника плоскую бутылку.
Образовалась довольно странная компания. Женщина с подбитым глазом.

Изувеченный ею латиноамериканец. И я, неизвестно почему здесь оказавшийся. А
в центре - начатая бутылка рома.
Маруся говорила Рафаэлю:
- Ты посмотри на Серджио. Он - выдающийся писатель. Естественно, что у
него проблемы в смысле денег... А ты? Ведь ты же - зиро, ноль! Так хоть бы
зарабатывал как следует!..
В ответ на это Рафаэль беззлобно повторял:
- О, факен Раша! Крейзи рашен вумен!..
Я твердил Марусе:
- Он мне нравится. Оставь его в покое. К тому же от него есть прок.
Смотри, как ты заговорила по-английски.
Маруся отвечала:
- Для того язык и выучила, чтобы ругать его последними словами...
Мы немного выпили. Маруся вскипятила чайник. Рафаэль сиял от
удовольствия. Даже когда я спотыкался об его вытянутую ногу.
Забыв про все свои увечья, латиноамериканец явно жаждал
благосклонности. Он смотрел на Мусю преданными и блестящими глазами. Все
норовил коснуться ее платья.
Тем сильнее я был поражен, узнав, что Рафаэль - марксист. До этого я
был уверен, что вожделение и политика - несовместимы.
Но Рафаэль воскликнул:
- Я уважаю русских. Это замечательные люди. Они вроде поляков, только
говорят на идиш. Я уважаю их за то, что русские добились справедливости.
Экспроприировали деньги у миллионеров и раздали бедным. Теперь миллионеры
целый день работают, а бедняки командуют и выпивают. Это справедливо.
Октябрьскую революцию возглавил знаменитый партизан - Толстой. Впоследствии
он написал "Архипелаг ГУЛаг"...
- О, Господи, - сказала Муся.
Латиноамериканец продолжал:
- В Америке нет справедливости. Миллионерам достаются кинозвезды, а
беднякам - фабричные работницы. Так где же справедливость? Все должно быть
общее. Автомобили, деньги, женщины...
- Смотри-ка, размечтался! - вставила Маруся.
- Разве это хорошо, когда у одного миллионы, а другой считает жалкие
гроши? Все нужно разделить по справедливости.
Я перебил его:
- Мне кажется, что это бесполезно: одни рождаются миллионерами, другие
бедняками. Допустим, можно разделить все поровну, но что изменится? Лет
через пять к миллионерам возвратятся деньги. А к беднякам вернутся,
соответственно, заботы и печали.
- Возможно, ты прав. Тем более что революция в Америке произойдет не
очень скоро. Здесь слишком много богачей и полицейских. Однако в будущем ее,
я думаю, не избежать. Врачей и адвокатов мы заставим целый день трудиться. А
простые люди будут слушать джаз, курить марихуану и ухаживать за женщинами.
- Видишь, что за тип? - сказала Муся. - Это ж надо!
- Оставь ты, - говорю, - его в покое. Он же в принципе не злой. И
рассуждает, в общем-то, на уровне Плеханова, а может, даже Чернышевского...
Мы снова выпили. Я начал замечать, что Рафу тяготит мое присутствие.
Хотя он трогал Мусю за руку и говорил:
- Пусть Серджио останется. Куда ему спешить? Давайте посидим еще минуты
три. Буквально три минуты.
Но я сказал, что мне пора. Мы попрощались. Рафа излучал блаженство.

Ударил меня дружески в живот тяжелой гипсовой рукой.
Маруся вышла следом на площадку.
- Получи, - говорит, - за сигареты.
- Глупости, - сказал я.
- Еще чего! Вот если бы ты жил со мной. Тогда я понимаю!
И тут я вдруг поцеловал ее. И сразу отворились металлические двери
лифта.
- Чао! - слышу...
Я шел домой и почему-то чувствовал себя несчастным. Мне хотелось
выпить, но уже как следует.
Как только я увидел дочку, все это прошло.

Завтра будет два года с тех пор, как умер Коля. Скорее всего, я его знала с самого рождения, но в моей памяти он присутствует с моих семи лет - в тот день я здорово поругалась с подружками во дворе, и, надавав и наполучав тумаков, я, зареванная, побежала домой. Самое обидное, что меня оставили без медвежонка, - его даже не отняли, просто выбросили в лужу, пока мутозили друг-друга. Коля сидел на стульчике перед подъездом, и улыбался. Я бы пробежала мимо, но он прогугукал мне и распахнул руки. Я остановилась, а Коля пошарил в одной из своих авосек и достал какого-то пластмассового зайца, и все так же улыбаясь, мне его вручил, и прогугукал, что его зовут Коля, и спросил мое имя.
С тех пор я его и помню. Он всегда сидел у нас во дворе. Он очень любил солнышко и детишек, и здорово не любил дождь и милицию. Я росла, а Коля все так же сидел на стульчике во дворе, и помогал дворникам, сначала - дяде Грише, потом, когда дядя Гриша переехал,-какому-то парню, по-моему, он был из Татарстана, потом - таджику. И все так же радовался солнышку и детишкам, и все так же расстраивался из-за дождя и милиции.
Я вышла замуж в двадцать, и очень быстро родила ребенка. Мы, - то есть я, муж и сынишка жили в моей квартире, а Коля все также сидел во дворе, радуясь солнышку. Когда мне исполнилось 27, у меня, как это обычно бывает, случилась тяжелая полоса. Муж стал пить, и параллельно увлекся другой, дал понять, что со мной жить дальше не будет. Это была череда скандалов и истерик, большей частью с моей стороны.
В один из таких дней, я выскочила во двор, зареванная, готовая то ли удавиться, то ли удавить всех вокруг, и налетела прямо на Колю. Коля опять меня поймал, распахнув руки, и опять стал рыться в авоське. Мне, конечно, было не до него, по-моему, я выругалась матом, и ударила его, и убежала, тут же про его существование забыв.
Он пришел к нам домой вечером, с медвежонком в одной руке, и с бутылкой водки в другой. Я сначала не могла понять, чего он хочет, а он все протягивал мне медвежонка, и гундосил, что хочет поговорить с мужем. Хмурый муж выполз, начал толкать Колю вон, а тот все протягивал ему водку, и что-то гундосил. Потом как-то ругань стихла, видимо, бутылка была хорошим поводом, мужчины засели на кухне, а я через стенку слушала, о чем они говорят. То есть, не говорят, а гундосят, Коля рассказывал мужу, пока тот молчал о том, что у нас во дворе совсем мало детишек, и что меня он знает всю жизнь, и что очень нужно, чтобы у нас еще один ребенок родился. Он совсем нескладно это рассказывал, но упорно, муж рычал сначала, потом перестал.
В какой-то момент я уснула. Проснулась с мужем, - он обнимал меня. Спросила – а где Коля? Сказал, что как водка закончилась, - Коля ушел. Еще признался, что всю Колину водку он выпил сам, а Коля сосал какие-то леденцы.
Как-то получилось после этого, что скандалы у нас прекратились, пропала и мысль о разводе. Еще через полгода я забеременела, и родила дочку. Она не успела побегать по двору при Коле, но успела получить зайчика от него на прогулке в коляске.
А два года назад Коля умер. Он родился с синдромом Дауна, и прожил куда больше, чем все люди с этим диагнозом. По-моему, ему чуть-чуть не хватило дотянуть до пятидесяти. У нас опять полный двор детишек, вот только нет стульчика и Коли на нем.
Завтра я поеду к нему на могилу. По традиции, умершему мужчине полагается поставить рюмку водки на надгробие, вот только Коля совсем не пил. Он и с мужем моим не пил, когда они сидели на кухне. Он эту самую бутылку водки отдал ему, а сам сосал леденцы. У дочки есть плюшевый медвеженок, я уже спросила ее, можно – я подарю этого медвежонка очень хорошему дяде, который спит? Дочка добрая – она сразу отдала игрушку, и завтра я отвезу ее Коле.
Даунам нельзя иметь детей, наверное, это правильно, вот только нашему двору так не хватает Коли... Спи спокойно, мой милый друг, а медвеженок... пусть он обнимет тебя.
© сеть

Не понравилось...слишком длинно и я не умею столько читать...

Понос скаченный с нета, это некрасиво, но, дёшево...

После последних постов, просто необходимо рассказать весёлую сказку.)))

Сказка про Пашечку
- Паша!
Нет ответа.
- Паша!
Нет ответа.
- Куда подевалась эта несносная девчонка? Паша!
Из-под кровати показывается веснусчатая физиономия:
- Тетя, сколько раз можно повторять: я не Паша, я Ангелина!
- Ну, это все равно. Вылезай немедленно!
Тетя за ухо вытаскивает из-под кровати упирающуюся Ангелину, из крамана джинсов у которой торчит кусок красной материи.
Свободной от уха рукой тетя извлекает его, это оказывается шапка. Тетя торжествующе трясет ею перед носом Ангелины:
- Так значит, это ты угнала мой трактор? Значит, это ты вместе со своей командой, которую называют красными дьяволятами, перепахиваешь по ночам сады окрестных пенсионеров? Значит, это ты нарисовала на воротах вдовы Майклдуглас шестиконечную звезду? Кстати, а почему шестиконечную?
- Это не звезда, тетя, это отпечаток дохлой кошки.
- Фу, какая гадость! Итак, вот тебе задание на сегодня. Разберешь два мешка фасоли и пять задач по алгебре. Выбьешь дурь из головы и три ковра. Испечешь пирожки и отнесешь их бабушке. Не забудь взять горшочек меда! И только после этого можешь пройти пятый уровень "Дума" и под окна замка, чтобы посмотреть на бал.
- А вы, тетя?
- А я буду на балу.
- На ком вы будете?!
Но тетя уже вышла, и бедной Ангелине ничего не оставалось, как пройти в музыкальную комнату и взяться за мешки.
- Вот попробуй определить, которая из них фа, а которая соль... Эх, где-то мой крестный околачивается...
Вдруг послышалось жужжание, и в окне показалось улыбающееся мальчишеское лицо.
- Привет, привет!
- Пока, пока, - мрачно отозвалась Ангелина.
- Девушка, а девушка, а вы не знаете, который час? - кокетливо спросил мальчик.
Ангелина промолчала.
- Девушка, а девушка, а как вас зовут? - не унимался мальчик.
- Я никогда не разговариваю с неизвестными.
- И что это мы такие серьезные? - мальчик влетел в комнату и сел на пол рядом с мешками.
- А что, есть повод для веселья?
- Он всегда есть! Вот скажи, чего бы тебе хотелось больше всего на свете?
- Овсянки, сэр.
- Овсянки нет, все разлетелись,- мальчик погрустнел, но тут же улыбнулся, - зато у меня для тебя есть привет!
- Так что ж ты молчишь? Давай его скорее!
. Ну хорошо, не будем нервничать и попробуем устранить твои проблемы самостоятельно. Проблемы-то есть?
- Нет.

- Будут! - уверенно заявил Питер.
- Я поняла. Проблема - это ты, - горестно вздохнула Ангелина.
Притворившись оскорбленным, Питер воскликнул:
- Ты неправильно поняла! Я - лучший в мире проблеморешальщик!
- Ах, ты еще и решальщик? Тогда вот тебе пять задач! - Ангелина сунула Питеру учебник и тетрадку. - Решать от сих до сих, через час проверю.
Питер, глядя в "Геометрию", усиленно засопел. Сопел он минут пять, после чего тихонько завалился на бок и захрапел.
- Ну вот, одна проблема решена, - удовлетворенно сказала Ангелина.

Ангелина, идущая по тропинке, вдруг услышала знакомое жужжание.
- Нет, только не это, - простонала она.
- Не это, - сказал Питер. - А то.
Ангелина молчала.
- А почему ты не спрашиваешь, что "то"?
- Слушай, парень. Летел бы ты по своим делам.
- Зря ты так. Я тебе еще пригожусь. Знаешь, какой я пригожий?
- Знаю. Самый лучший пригождальщик в мире.
- Пригодильщик. Или нет - пригодульщик.
Питер летал вокруг Ангелины и беспрестанно жужжал.
- Милая девушка, угадай, в каком ухе у тебя жужжит! А вот и не угадала, в среднем!.. Прилетаю я однажды на Таити. Ты не была на Таити? И хорошо, что не была. А я там был в прошлой жизни. Творил под именем Поль Гоген ("Представляю, что ты там натворил", - подумала Ангелина). Там вообще не
кормят. А ведь я самый лучший в мире поедальщик всего съедобного...
У Ангелины мелькнула мысль: а не скормить ли Питеру пирожок с мухоморами? Нет, не буду, решила она. То есть, буду, конечно, но скармливать не стану.
И вдруг из лесу раздалось лихое волчье рычание. Питер притих и даже перестал жужжать.
- Привет, Красная Шапочка! Куда это ты идешь? Уж не к бабушке ли? - спросил волк, выходя на тропинку. - А вот я тебя сейчас съем!
Волк достал огромную булавку, прицепил ее сначала к своему уху, а потом к рукаву Ангелины.
- Ой, да ладно прикалываться, серый, - поморщилась Ангелина. - Не надоело еще?
Волк вздохнул:
- Надоело. Но, согласись - все-таки какое-никакое, а развлечение. Вон твоего вертолетчика испугал. Эй, летающая кастрюля! Заходи на посадку! Не бойсь, не укушу!
Питер осторожно приземлился рядом с Ангелиной.
- Ну! - требовательно сказал волк. - А где мой любименький?
- Извини, серый. Вот он, - Ангелина достала пирожок с прилипшей мухой.
- Как я люблю, с мухоморами? - недоверчиво спросил волк.
- Он самый.
- Приятно отравиться, - пискнул Питер.
Волк, вонзивший зубы в пирожок, поперхнулся.
- Это еще что за Маша Медичи? Эх ты, темнота, мухоморов не знаешь. Да они у нас в лесу самые что ни на есть для моей пользы нужные. Разве я похож на муху? Це-це, - поцокал волк языком, - знатный пирожок. И тесто отличное, без цемента. Молодец, Ангелина, замечательная из тебя жена выйдет...
- Как выйдет, так и зайдет, - отрезала Ангелина. - Рано мне еще о замужестве думать.

- Конечно. - согласился волк. - Не стоит доверять моим словам, промолвленным так рано. А вот к вечеру будет в самый раз. Кстати, сегодня все на балу...
- На ком?! - хором спросили Ангелина и Питер, но волк, отцепившись и крикнув "Спасибки!", уже скрылся в лесной чаще.

Голованова Н В.:

Камушки
Флорид Буляков

Мой дед должен был жениться на самой красивой девушке аула. Была помолвка, был назначен день свадьбы. Но за несколько дней до назначенного срока красавица исчезла. Сбежала. Точнее, увели. Рядовое явление для тех времен. Похищение девушки - это не кровожадный обряд, а обыкновенная житейская уловка, часто осуществлялось с согласия родителей девушки при разных щекотливых случаях или по бедности жениха, чтобы не платить калым. Короче, увели. Страшнее позора трудно придумать.
Опозоренный жених ушел из аула и вернулся лишь через год. Вернулся не один, а с новой невестой. На этот раз он привел в дом сироту, калеку, да еще и полуслепую (потом она совсем ослепла). "Вот, сказал мой дед своему отцу, эта никуда не сбежит. Я выбрал самую некрасивую девушку округи". Не сбежала. Про то, как они жили, я уже рассказывал - это целая песня. Горькая песня - в голодный 21-й год она похоронила пять своих сыновей. А потом и мужа своего. Бабушка жила с нами. Я был ее поводырем - в гости к старушкам, в магазин и так далее. У нее на устах всегда было одно пожелание "Будь счастливым, сынок, ты не меня водил сегодня, ты себя вел по жизни". Эту замысловатую формулу, звучащую на башкирском очень складно, в рифму, как некое заклинание, я часто вспоминал в минуты, когда чем-либо ослепленный, доходил до края пропасти и всякий раз, пройдя по самому краю, выходил за пропасть, в новую жизнь.
Что нашел в ней некрасивого дед, я так и не понял. Сколько она мне легенд напела (не рассказывала, напевала), сколько песен!
У бабушки была одна страсть, если можно назвать это страстью. Она просила приносить ей с речки камушки. Каждый камень она брала на месяц другой себе - читала, ритмично крутя в руке, долгие молитвы. На каждый камушек - по тысяче молитв. Камень начинал блестеть в ее руках. К концу ее жизни этих камней набралось целый ящик. Ими должна была быть покрыта ее могила. Впитавшие долгие молитвы, они должны были охранять покой и память усопшей. Да, и память, она это особо подчеркивала.
Умерла бабушка, когда я был в армии. Приехав в родной аул, я поспешил к могилке бабушки. Я думал, увижу могилу, покрытую знакомыми мне камушками, но увидел накрытой светлой зеленью. Какая-то незнакомая благородная травка покрывала ее могилу сплошным светло-зеленым ковром. Забыли о ее просьбе, не положили на могилу камушки? Пригляделся. Нет, камушки были на месте, они покрывали могилу толстым плотным слоем. Но откуда эта зелень? Неужели, камни сами проросли? И что это означает?
http://www.proza.ru/2009/01/22/280

"Будь счастливым, сынок, ты не меня водил сегодня, ты себя вел по жизни".

Хорошие слова, спасибо аторам за публикацию, рассказ. )))

Большие дела надо делать с легкостью, а к мелким относиться серьёзно!

Из учения японских самураев.

Сегодня в тему вспомнила любимое произведение "Маленький принц", решила и тут дать эту цитату.
--------------------------------------------------------------------------------

Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут: "А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?" Они спрашивают: "Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?" И после этого воображают, что узнали человека. Когда говоришь взрослым: "Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крыше голуби", - они никак не могут представить себе этот дом. Им надо сказать: "Я видел дом за сто тысяч франков", - и тогда они восклицают: "Какая красота!"

Антуан де Сент-Экзюпери. "Маленький принц"

Старение - неизбежно. Взросление - выборочно.

Однажды, профессор на одной из лекций представил нам новенькую. В этот момент я почувствовала легкое прикосновение к своему плечу. Оглянувшись, я увидела маленькую сухонькую старушку, улыбающуюся мне так открыто, что невольно улыбка озарила и мое лицо.
- Привет, красавица, меня зовут Роза и мне 87 лет, - сказала она. - Могу я присесть рядом? - Я заулыбалась и подвинулась, чтобы уступить ей место.
- Конечно, присаживайтесь. Могу я узнать, что привело Вас в университет в столь невинном возрасте? - мне вдруг захотелось шутить.
- Я здесь, чтобы встретить богатого мужа и нарожать ему кучу детей, - подмигнув мне, парировала старушка.- А если серьезно? - Роза нравилась мне все больше и больше. Меня заинтересовали мотивы появления здесь этой весьма пожилой женщины.
- А если серьезно… Я всегда хотела получить высшее образование, и вот я здесь, - ответила Роза.
После лекций мы отправились в студенческую столовую и вместе пообедали. С этого дня мы на протяжении трех месяцев обедали вместе. Роза стала душой компании почти всех студенческих тусовок. Все студенты охотно общались с ней, ни разу не высказав своей неприязни.
В конце семестра мы пригласили ее произнести речь на выпускном вечере. Когда она шла к трибуне, листки со шпаргалками выпали из ее рук. Смутившись, Роза попыталась подобрать их, но собрала далеко не все листочки.
- Прошу прощения, я стала такой рассеянной.. Ради мужа я бросила пить пиво, поэтому от виски я пьянею значительно быстрее, - пошутила она. - Я уже не соберу шпаргалки, поэтому позвольте просто сказать мне, что я думаю. - Пока затихал смех, она прокашлялась и начала свою речь:
- Мы не перестаем играть, потому что мы взрослеем. Мы взрослеем, потому что перестаем играть. Есть всего лишь несколько составляющих Вашего успеха, молодости и счастья. Вы должны улыбаться и каждый день находить что-то смешное в жизни. Вам необходима мечта. Когда Вы перестаете мечтать - Вы умираете. Вокруг нас столько людей, которые мертвы и они даже не догадываются об этом! Есть огромная разница между старением и взрослением. Если Вам 19 лет и Вы целый год будете валяться на диване и ничего не делать - Вам станет 20. Если я проваляюсь на диване целый год и ничего не буду делать - мне исполнится 88. Нет ничего сложного в том, чтобы стать старше. Нам не нужен талант или дар для того, чтобы постареть. Дар в том, чтобы открыть новые возможности для себя в переменах. Не жалейте ни о чем! Старые люди обычно не сожалеют о сделанном, они скорбят о том, чего они не успели сделать. Боятся смерти только те, в ком есть много сожаления.
Закончив свою речь фразой “с уважением, Роза”, старушка вернулась на свое место. Мы все молчали, переваривая услышанное.
Через год Роза получила высшее образование, о котором она так долго мечтала. А еще через неделю она тихо умерла во сне. Более двух тысяч студентов пришло на ее похороны, в память о том, что эта маленькая светлая женщина научила их быть теми, кем они могут и хотят быть.
Запомните: старение - неизбежно. Взросление - выборочно.

То, что закончилось, так и не начавшись
Елена Зорина

Как всё это началось? Сразу. Ленка увидела его улыбку, услышала мальчишеский смех и поняла, что этот мужчина ей нравится.
- Кто это? – спросила подружку.
- Виталий Юрьевич, завкафедрой.
- Красивая улыбка.
- Он с женой развёлся, женился на молодой, сыну семнадцать лет, на первом курсе учится. Паренёк высокий, интересный, - быстро и деловито выдала Ирина.
- Откуда осведомлённость?
- Иногда надо просто слушать, что говорят люди! – засмеялась подруга.
- Это же сплетни!
- Ага! Что ж ты уши развесила?
Засмеялись обе.
- Тихо! – преподаватель строго глянул на них.
Дойдя до конца аудитории, сказал:
- У кого есть вопросы, прошу задавать. Можно письменно.
Ленка не спеша, вырвала листик из блокнота, написала несколько слов и толкнула сидящих впереди:
- Передайте преподу.
Спустя минуту, Виталий Юрьевич рассмеялся и встал:
- Кто написал записку?
- Я, - подняв правую руку, сказала Ленка.
Он подошёл, не переставая улыбаться:
- Любите РКТМ?
- Относительно.
Приподнял брови:
- Относительно чего?
Она не удержалась:
- Относительно вас!
- Дерзите, девушка! – кончики его губ подрагивали.
- Зато честно!
Ирина тихонько дёргала её за батник, призывая остановиться.
Повернувшись, добавил:
- Курсовую будете сдавать лично мне! Завтра, в шесть!
- А можно мы придём с подругой? Ей тоже надо сдавать.
Он едва сдерживал смех:
-Можно.
Спасительный звонок остановил слова, готовые слететь с её губ.

- Ну, и что ты будешь делать? Вернее, что мы будем делать? – Ирина сердито смотрела ей в глаза.
Ленка безмятежно улыбнулась:
- Впереди ночь, сделаем!
-Сде-ла-ем?
-Ну, ладно, Ирина! – обняла подругу Ленка – Сде-ла-ешь! Ты же знаешь, я в РКТМ ни бум-бум! Зато я карандаши точить умею! И умею решать задачки!
При всём своём непонимании РКТМ, Ленка просто щёлкала задачки по механике. Как ей это удавалось, никто, в том числе и она сама, не мог понять.

На другой день, по дороге в институт, Ленка раздумывала, почему ей так тревожно. Редкие снежинки, кружась, засыпали дорожки. Может, это волнения перед сессией? Она хмыкнула, сказала вслух:
- Кому ты врёшь? Тебя просто зацепило.
Невольно улыбаясь, добавила:
- Эпидемия началась…

Он стремительно вошёл в аудиторию, где его дожидались Ирина и Ленка.
- Простите, что задержался. Ну, показывайте, что изобрели?
Развернул ватман, бросил взгляд крест-накрест:
- Это что?
- Генератор! – бодро выдала Ленка.
- И?
- Только генератор и всё!
Он расхохотался, уронив голову на ватман.
- Вы надеетесь, что ЭТО будет работать?
- Конечно, нет! Это же чистая теория! – изумлённо таращилась Ленка.
- Ну, и на какую оценку вы рассчитываете?
- А что рассчитывать, это же не проект! – она откровенно любовалась им, и он это понимал. Виталий Юрьевич посмотрел ей в глаза, потом сделал росчерк внизу ватмана, свернул его:
- Зачётку давайте.
С Ириной они поговорили минут пятнадцать, и процедура повторилась. Чертёж Ирины он вернул хозяйке, а Ленкин «проект», сунув под мышку, встал.
- На долгую память? – спросила Ленка. – Восхищены работой?
- Нет. Просто, если кто-то увидит оценку вашей работы, меня уволят за некомпетентность! Придётся сжечь.
Ленка похлопала глазами:
- Это всё, что вы хотели нам сказать?
-Вы свободны, - сказал и направился к двери.
- Да, свободны! Весь вечер! - бросила ему в спину Ленка.
Оглянулся, раздумывая.
- У вас хороший коньяк? – Ленку несло.
- Неплохой, - губы невольно складывались в улыбку, когда он разговаривал с ней.
- Что ж не угощаете?
- А пойдёмте!
- А с удовольствием!
- А уверенны?
- А то как же!
Ирина поворачивала голову влево-вправо, следя за перестрелкой. Тревога всё сильнее охватывала её: «Ох, Ленка, что ты творишь! Неужели влюбилась? Да вокруг полно парней, и каких! А этому уже сорок пять!»

Они сидели на кафедре, и пили коньяк. Никогда и ни с кем ей не было так свободно и легко. Если бы её спросили, о чём они говорили в тот вечер, то вряд ли она смогла бы ответить. И он, и она понимали, в чём дело. Их так тянуло к друг другу, что временами казалось, стулья двигаются сами собой навстречу и только стол мешает им срастись в одно целое.
Ленка попросила Ирину забрать пальто из гардероба.
Двадцать минут, пока её не было, они молчали, слушали музыку и глядели друг другу в глаза.

На экзамене Виталий Юрьевич зашёл в аудиторию, сел возле Ленки, взял билет, прочитал, посмотрел её листы с записями, кивнул головой, поставил ей в зачётку «отлично», и ушёл…

Осенью Ленка вышла замуж, а весной родила дочку. Они встретились ещё раз наедине только через десять лет. Прилетев по делам, Ленка как-то вечером проезжала мимо института. Сама не зная зачем, она вышла из автобуса и вошла в вестибюль. Не раздеваясь, побродила по аудиториям и, непонятно как, очутилась перед кафедрой РКТМ.
Сердце изменило частоту ударов, когда она тихонько толкнула дверь. Та оказалась незапертой и бесшумно отворилась.
Комната освещалась только фонарями с улицы. Он сидел один у окна, перед ним на подоконнике стояла рюмка с коньяком и ломтики лимона. Рядом с ним стоял пустой стул. Ленка подошла и села:
- У вас хороший коньяк? (Господи, сколько лет прошло!)
Он поднял глаза:
- Неплохой…
- Что ж не угощаете? ( Такой же, только чуть-чуть усталый…)
- А пойдёмте!
- А с удовольствием! (Ирина говорила, что он теперь один, развёлся и со второй…)
- А уверенны?
- А то как же! ( Такая же улыбка, только чуть с грустинкой…)
Они проговорили часа три. Обо всём, кроме главного. Он вызвал ей такси в аэропорт, через два часа она улетала. Когда под окнами раздался клаксон, она коснулась его щеки:
- Почему?
-Что почему?
-Почему ты ничего не сделал тогда?
Он улыбнулся, нежно провёл рукой по щеке и поцеловал её долго-долго.
Она прошептала:
- Я сдам билет.
-Не надо, - его глаза не могли оторваться от её лица. – Не стоит начинать то, что давно закончилось, так и не начавшись…
- Мы больше не увидимся, я чувствую!
-А больше и не надо, большего просто не может быть…
Он посадил её в такси, и она уехала.
Через полгода Ирина написала в письме, что Виталий умер – инфаркт миокарда, скорая не успела минут пять.
В письме был листик из блокнота, на одной стороне которого было написано: «22 декабря, РКТМ. Почему вы такой серьёзный? Улыбайтесь! У вас потрясающая улыбка! Она мне очень нравится!»
На другой - всего два слова - «Ленка! Любимая!»
http://www.proza.ru/2009/01/23/19

" Почему вы такой серьёзный? Улыбайтесь! У вас потрясающая улыбка! Она мне очень нравится!"

В переходах метро Праги долгое время весели плакаты, которые останавливали внимание, на них были фотографии некрасивых улыбающихся людей. Некрасивый человек в рекламе это неожиданно, но надпись под плакатом всё объясняла : "Улыбка идёт каждому"
Как это правильно....

Согласен про улыбку,но соль рассказа имхо в другом.
Как мало порой надо человеку и вот оно-то самое,только протяни руку,но что то людей останавливает... всегда это НО.Как оно не вовремя всегда...

Соль рассказа я поняла, а на другое "перевела стрелки" потомучто думаю, что понятия " оно не вовремя" не касаются чувства любви. Это подарок, дар судьбы, а не "подходящий момент" который устраивает или не устраивает.
Поэтому под моей аватаркой надпись он*о ...и это пройдёт.... цени мгновение…не забывай о приходящим и уходящим..... всё повторяется и всё относительно...

Под словом "оно" я имел ввиду обстоятельства(обязательства),котор ые есть препятствие.

Есть оно - чувство, есть оно - препятствие, есть оно - средний род не + и не -, но при этом есть: Он - характер, поступок и есть Она - любовь, судьба, вина.
Выбор есть всегда или выход, как в хорошем длинном еврейском анекдоте ( приезжайте в Прагу расскажу)))))

Сейчас подруга сказала, что на трассе Прага - Карловы Вары есть бензозапрвка "onno" и это радует! :)

Спасибо за приглашение.Непременно воспользуюсь при первой же возможности.
Вот нашел пару рассказов о Праге.
Воспоминания о Праге
Анна Веснушкина

Прага. Прага!
Прага это хорошо.
Там другие люди, добрые, они говорят на непонятном мне языке, и от этого кажутся мне еще добрее. Они играют в прятки, играют на скрипках, и поют низкими добрыми голосами неизвестные мне песни.
Там узкие улочки. Теплые. Даже зимой. Иногда мне казалось, что они состоят лишь из уютных ресторанчиков и веселеньких кафешек.
Там здания живые. Да. Когда идешь по тем самым узким улочкам, они улыбаются тебе своими каменными улыбками. Правда, почему то, не всем улыбаются. Или не все видят эти улыбки… Я не знаю причин, да и не хочу их знать, ведь я не все, я видела.
А еще там можно купить такие огромные смешные вафли. Они очень тонкие, большие и круглые. И у них вкусы разные. Людей, не привыкших выбирать, такое вкусовое разнообразие ставит в тупик.
А вы знаете как хорошо в Праге на Рождество? Вся округа наполнена праздничными огнями, которые заливают добрым светом весь город. Вы пропитываетесь этим светом на весь следующий год, а может и на всю жизнь (если повезет). Может я и заблуждаюсь… но мне кажется, что мне повезло. Вот сейчас я вам подмигнула, но вы, к сожалению, этого не заметили. Надеюсь, что вы это почувствуете…
А еще в Праге замечательно читается. Не верите? А зря.
Весной. Ранней. Когда еще холодно, по пражским меркам естественно, представьте: вы надеваете свой любимый оранжевый свитер с высоким горлом, кидаете в сумку любимую книгу, и идете по незнакомым вам улицам в незнакомое кафе за знакомым чувством – за чувством одиночества, романтики и запахом крепкого кофе. И когда вы настроитесь на нужную волну, пропитаетесь запахом кофе насквозь – самое время вспомнить о книге, любимой книге, открыть ее на любой странице и вспомнить все то, что, как вам казалось, вы забыли. Углубиться в чтение… и в тот момент, когда вы перевернете последнюю страничку – вы меня поймете – так хорошо не читается нигде, кроме как здесь. В Праге.
Прага.
Да, Прага это хорошо. Это очень хорошо.
Я никогда не была в Праге.
Но я видела ее во сне…

про этот мост:
http://www.proza.ru/2008/01/22/111