radon

Мой друг оживился. Банально нахамить — это было не в его стиле. Но бабка оказалась крепким орешком. Витька испробовал всевозможные фокусы от собачьего кала с подожженной сверху газетой и звонком в дверь, до тщательно спланированных взрывов, когда она возвращалась домой. Бабка не сдавалась. Витька обозлился и почти разбил таки насквозь крышу речной калоши. И тут его осенило. Бабка всегда поднималась и спускалась на лифте (я тогда -не знал почему). Витька под видом жильца выяснил у жэковского электрика, где в этой парадной выключается свет, сделал из пятка пинг-понговых шариков, нескольких пластмассовых линеек «для вонючести» огроменную дымовуху, пару раз отрепетировал и запер бабку в лифте на несколько минут. Я не помню, откачали её или нет. У бабки оказалась астма, но в мяч мы стали играть теперь без проблем.

Но не все так безнаказанно сходило нам с рук. В те годы у нас большой популярностью пользовались шарики-прыгунки, которые вырезали из каучука. А каучук доставался на полувоенном предприятии «Красный треугольник». Особо ценился черный. На эти шарики можно было выменять практически все. От оловянных солдатских пуговиц-ушек, вкладышей от жвачек, пробок от импортного пива до порнофоток. На ушки нам было наплевать, вкладышами нас в изобилии снабжала адвокатесса, любительница кошек и по совместительству местная спекулянтка тетя Руфа. Достать пробки было плевым делом, только надо было отличить гэбиста или дэндэшника от «пыжона» у гостиницы «Советская» и вовремя слинять. А вот фотки можно было достать только у Петракова, у него папа был выездным профессиональным фотографом в ТАСС. Мы перли с Витькой этот каучук с охраняемого военизированной охраной «Треугольника». Это вам не «колюшку» под трамвай класть и слушать, как она забавно лопается.
Как- то летом в один из немногих рейдов нас засекли.
— Бежим! — заорал Витька, — бросай этот чертов каучук!
— Нет уж!- ответил я и рванул к забору, но подпрыгнуть высоко мне не удалось.То-ли от страха из-за грохнувшего в воздух выстрела, то — ли от тяжести каучука под рубашкой.
— Давай, щегол!
Витька подставил руки, я оперся ногой, и он подкинул меня на забор. Потом подпрыгнул сам. Прогремел второй выстрел. Тяжело перекувырнувшись, Витька ничком упал на землю. Я поднял его, и мы побежали дворами. Юркнув за гаражи, Витька остановился, тяжело дыша. Только сейчас я заметил, что его спина вся в крови.
— Попал-таки, гад, своей дробью!
Я снял с себя рубашку и накинул на него. Драгоценный каучук спрятал под гараж.
— Куда теперь, щегол?- спросил Витька.
— Сам щегол! К тете Руфе, конечно! Не по домам же топать, тебя отец прибьёт. А она промоет все, смажет, а ты скажешь, что это тебя её сиамец ободрал. Все знают, какой он зверюга.
— Молодец, щегол. Бубен варит, -похвалил он устало и добавил, — но жадность фраера- погубит. Запомни.
Так мы и сделали. Тетя Руфина была добрая женщина, но все ж спекулянтка. За её молчание я целую неделю вычесывал её то ли 15 то ли 20 питомцев. А Витька валялся дома. К нему пробовала пробиться группа сотоварищей пионеров, но он послал их ко всем «щеглам» и сказал, что уроки буду носить ему только я. Это в такой степени подняло мой авторитет перед одноклассниками, что я даже сам удивился. Я притащил Витьке свою железную дорогу, чтоб не скучал, и каждый вечер навещал его.