Jessy1

*** Но в этот раз жизнь показывает, что опоздать можно и с гораздо меньшей погрешностью во времени. Это когда после того, как танцевала кадриль под баян и кружилась с Боречкой перед тетей Таней и бабой Томой, и, хохоча вместе со всеми, кланялась «благодарным зрителям», заходишь в мужскую палату, обходишь всех, доходишь до окна, оборачиваешься к знакомому углу, где лежал жизнерадостный добрейший дедуля – и видишь только что накрытое тело. («Олечка, помоги мне сесть! Когда вы приходите, я лежать не хочу!» И не успев осознать, первая мысль, что человек еще теплый, но его беззубой младенческой улыбки – как та, которой светилось его лицо, когда мы кидали друг другу воздушные шарики и смеялись, я больше не увижу…

*** В лежачей палате. - Баба Зина, привет, моя хорошая! Как Вы? Баба Зина такая хрупкая, что кажется невесомой. Открывает глаза и изучающе смотрит на мое лицо. - Послушай, что-то у тебя лицо сегодня какое-то другое… - Какое? – Я про себя думаю, баба Зина путает ли меня в бреду с пожилой санитаркой или просто я сегодня перед поездкой в дом престарелых спала четыре часа, а не два, как обычно. - Такое, знаешь… Молодое и – (с придыханием) нежнейшее! - Ой, ну спасибо! У Вас, кстати, тоже! - Да это я лежу, мечтаю… Мне ведь уже сто лет исполнилось (на самом деле бабе Зине чуть меньше девяноста, но это неважно), а так жить хочется! - И мне тоже! Хохочем обе, как девчонки.

*** В прошлый раз я задумала привезти музыки бабе Нине. Баба Нина в свое время была директором музыкальной школы, хотя сейчас в старушке со сбившимся набок клетчатым платком и остановившимся взглядом трудно это заподозрить. - Баба Нина, я Вам вот что привезла! – Достаю из сумки ноутбук. Баба Нина, конечно, ноутов не видела и никак не реагирует. Я подношу динамики ближе к подушке, чтобы было лучше слышно, и включаю «Весенний вальс» Шопена. Мы просто слушаем музыку и смотрим друг на друга – и неизвестно, что производит сильнее впечатление – вальс или наши лица. Глаза бабы Нины блестят – она будто оживает, будучи парализованной уже несколько лет. Мы смотрим друг на друга, вся палата слушает музыку, и я знаю, что чувствуют все – то же, что и мы с бабой Ниной. Мы просто смотрим друг на друга и радуемся. И тут неожиданно баба Нина улыбается. Я хочу взять её за руку и замечаю чуть заметное движение пальцев в такт музыке. Даже обездвиженная, её рука под давно знакомые звуки музыки снова «вспоминает себя» и становится рукой пианистки.

*** На обратном пути, глядя на белые поля Можайского района, я думаю о том, что память – это, наверное, самое драгоценное, что есть у наших подопечных стариков. Дело только в том, что её надо вызвать к жизни. Аня Паулсен как-то написала, что память у людей часто как будто отрезана от них самих. Потому что им кажется, что все хорошее, что с ними могло быть в жизни, уже прошло и осталось позади. Помните песню из «Семнадцати мгновений весны»? - «Где-то далеко, в памяти моей сейчас как в детстве тепло, хоть память укрыта таким большими снегами». Так вот шаг, через эти снега оказывается короче, чем время и пространство. Вальс Шопена, песня про полустаночек, письмо, написанное крупным разборчивым почерком, кусок пирога, испеченного накануне ночью и подаренный к полднику, кормить с ложки домашним яблочным джемом, рисовать красками цветы с Вериного павловского платка, перестилать чистую постель и поправлять подушки – это все самое простое в жизни. Потому что помимо прочего, это значит дать им понять, что самые прекрасные вещи в жизни – любовь, смех, тепло, радость, волнующие моменты – они существуют для каждого человека, даже когда он думает, что все уже давно прожито.