Selphie

Господа, мне мой друг принёс рассказик и попросил вывесить в инет, чтобы получить объективную оценку, ребята, пожалуйста, напишите свою критику не стесняясь, только без брани, плиз!!!
Вот он:

"Зверь.

По холодной, безжизненной, каменистой пустыне мчался зверь. Вернее, не мчался, не бежал, а метался из стороны в сторону, словно бы ища укрытия от съедающего его безумия, и нигде не находя его. Безумие, словно лесной пожар, травинку за травинкой, дерево за деревом, поглощало частицы его разума одну за другой, беспощадно.
Зверь был красив, силён, молод. Могучее тело его покрывала короткая и жёсткая, блестящая на солнце шерсть. Каждый бросок зверя был наполнен дикой смертельной силой, раздающейся в сочных буграх расслабляющихся и напрягающихся мышц на груди и спине, – в этих движениях убийцы была особенная грация, даже торжественность.
Но зверь был безумен и умирал, медленно, но верно. И каждая клеточка, частица существа его, понимала всю страшную неестественность своего положения. Здесь, в пустыне, среди пыли, холодных камней и серого песка не может быть иного исхода. Зверь потерял свой дом: зелёные леса, прохладные и уютные равнины, укрытые сводом вековых деревьев, – там он мог охотиться, жить, отдыхать, есть и спать, там он мог продолжить свой род, и, наконец, спокойно умереть.
Но теперь всё забыто. И огромное тело зверя разрывалось на тысячи частиц, которые хотели жить, они видели скорую свою гибель и спасались от неё, как могли. Каждая рвалась в свою сторону, и ни в одном движении зверя, ни в каком из членов его не было единой цели, всё металось, рвалось, кружилось на месте и билось в судороге безысходности. Острые, как бритва, когти с тупой яростью вырывали клочья шерсти вместе с лоскутами кожи, огромные кинжалы клыков пронзали тёплую плоть, вырывая её куски... Зверь умирал.
А далеко отсюда с ленивою грустью и тоской ползло по небосводу усталое солнце, радуясь только тому, что целую ночь ему не придётся освещать унылый пейзаж пустыни и безумного дикого зверя посреди неё.

Душная толчея вагона метро в будний вечер. Полторы-две сотни усталых потных, источающих смрад, человеческих тел, заперших себя в железном коробе под землёй затем, чтобы быстрее оказаться дома. Тяжелые двери закрылись, защемив чьи-то куртки, сумки, пакеты, пальто; вагон качнулся и, тяжело разгоняясь, начал путь. С ним вместе качнулись человеческие тела: начали толкаться, наступать друг другу на ноги, браниться – мужчины и женщины, молодые и старые, трезвые и пьяные...
Посредине вагона, оперевшись и, словно бы, повиснув на поручне, стояла женщина лет шестидесяти-пятидесяти пяти. Её бледно-желтеющие полуседые волосы беспорядочно спадали на плечи, окаймляя худое серое лицо. Усталые, почти бесцветные, едва голубые глаза бессмысленно тупо невидящим взглядом смотрели вперёд из-под устало опущенных бровей и ресниц. Абсолютно всё: этот взгляд, мешки под глазами, сухие тонкие губы и впалые щёки, вязаная кофта и юбка, точно мешок, свисающая с костлявого обессилевшего тела – всё выражало бесконечную измождённость старого усталого человека.
– Надеждыванна! – раздалось посреди железного стука колёс, и в усталом взгляде бесцветных глаз появилась удивлённая неожиданность, некая тревога, худое лицо едва двинулось налево-вбок и остановилось.
Пробираясь к ней сквозь забитый людьми проход, двигалась хорошо одетая немолодая женщина. Она деловито несла себя с едва выказываемым недовольством и надменностью, указывая всем дать ей пройти, и освобождала себе дорогу. Скоро она подошла, приподняв маленькое капризное курносое лицо, изысканно тронутое мимическими морщинками. Она была из тех разумных женщин, которые с возрастом становятся только краше, а с опытом умнее. Она никогда не забывала заботиться о себе, любить и дорожить собою; она знала себе цену, свои достоинства, а, главное, – недостатки, и умела искусно выказать первые и скрыть вторые: всё с помощью жестов, движений пальцев, рук, локтей, походки, поворота бёдер, умения держать себя, игры лица: движения бровей, ресниц, раскрытых глаз и губ, наложенных помады, пудры, туши и теней, аромата дорогих духов... Она себя любила.
– Ну, здравствуй, подруга – произнесла она добродушно-ласково и игриво прищурила глаза, слегка наклонив вбок голову. – Ты так мало изменилась, а сколько лет прошло? Год? Два?
– Да?.. – Равнодушно произнесла Надежда Ивановна, снова опустив голову и уставившись в одну точку, но, спустя полмгновения, точно опомнившись, одёрнулась и, посмотрев на собеседницу, рассеянно добавила, – Спасибо. Года два, наверное... – она натянуто улыбнулась, и, точно выдавливая из себя это движение губ, как-то умоляюще сомкнула брови...