Selphie

Я прошу прощения, просто ещё не успела ознакомиться с теми сайтами, что мне предложили, а свой труд тоже хочется дать на прочтение... Он много меньше, чем у моего друга, поэтому по диагонали читать не придётся :-)

"И затянуло небо серыми тучами, и стало оно холодным и каменным, как тело ея, но ни капли не упало с неба - так слёзы текли рекой по земле. И уныло кликал где-то буревестник, как навзрыд вопила мать ея. Рыдали все и никто не мог слёз своих остановить. Лишь один человек сидел в тёмном углу и молчал – то был старик. Его стеклянные глаза, уже затянутые пеленою старости, не выражали и не роняли ничего, ни одна мышца его лица не дёргалась, чтобы проявить хоть малейшее чувство. Но не было то безразличием аль незнанием: третий день сидел уже он, не сходя с места, не двигая и перстом - только изредка закрывались его глаза, и тогда покрывались солёной водою сухие морщины, но вскоре распахивались его пожелтевшие очи и слегка дёргалась одряхлевшая, свисавшая книзу кожа на подбородке. Три дня сменяла мать недвижимые в его руке, опершейся на дубовую иссохшую ветвь, поминальные свечи, отчего заплыла воском кисть его. Пуще всех переживал дед из-за утраты её, потому как любил более всех своих многочисленных дочерей и сынов: то была единственная внучка его. Только потеря была велика, и не мог он выпустить всё, что творилось в душе его. А были там и мысли, и чувства, и слёзы, и смех милой девочки, и боль, и горечь, и непомерной силы вопли и … Только не знало всё это скопище себе дороги и потому оставалось внутри, терзая и разрывая сердце; и никак не мог понять убитый горем старик, что же всё-таки произошло, и навряд ли помнил он, как шёл за маленьким гробком, еле волоча ноги, как падал в грязные лужи лицом и телом, как поднимали его сыновья и вели дальше поддерживая, как несли его домой на руках, будто умершего…
И ветер выл зверем неведаным и гром громыхал силой немыслимой этой ночью, будто всё живое и загробное оплакивало его утрату.
А было ей всего шесть лет, и бегала она по пшеничному полю сама, как колосок, блистая то там, то здесь на солнце своей светлой головкой, и смеялась она так чисто и задорно, что все вокруг невольно начинали улыбаться, а глаза у неё были тёплые, сияющие как само солнце и личико у ней всегда было чистое и радостное… Но прошёлся по ней железный зверь, каких ещё никто в краях этих не видывал и не увидит, прошёлся так, что на маленьких ножках и сломанной грудке остались навек чёрные перекрещивающиеся следы его лап.
И мало кто знал уже в ночной поздний час, куда пропал старик, и догадывались многие, что ушёл он к лесной могилке с кленовым крестом, но никто не хотел идти вслед за ним, так велико было горе…
Он стоял, оперевшись на дубовую трость, и глядел на небольшую кочку пред собою. Уста старика чуть уловимо шевелились, но не было звука от них в свежем и влажном воздухе. Вдруг подкосились ноги его и рухнул дед на колени, и упал бы совсем, да схватился за беленький стволик маленькой берёзки, что сажал он когда-то с внучкой. И распахнулись очи старичьи, и видел он, и ведал он не данное другому взгляду, не мыслимое иному сердцу, не нужное чужой душе. Видел он чёрную, как смоль землю, но не плодородна была та земля - тверда как камень, душна, как сама смерть. Мертва была та чёрная земля, и смрад исходил от неё на солнце, и ветер, коснувшийся её не нёс более свежей прохлады, и вода не хотела охладить её, ибо стекала таковая уже отравой для всего живого. И не было вокруг до самого горизонта ничего: ни листочка, ни корешка, ни былинки какой природной. Только маленькое деревце, беленькое, нежное ещё росло посреди этой пустыни. И узнал он берёзку ненаглядную – то единственное, что было ему теперь дорого, ту непомерную ценность, что уже не отдаст никому, то, в чём видел он светлое, голубоглазое, смеющееся личико своей милой и единственной, своей любимой внучки.
Но несчётное множество железных зверей, выползших из закромов преисподней, близились к этой уцелевшей частице живого с одной лишь целью. И как ни хотел старик помешать им – не мог – не было его, никого не было… И зрел он заносящееся, сверкающее плавящемся на солнце лезвие и блик его, и слышал звук, но не треск то был - то был предсмертный вопль, то было последнее слово жизни на этой чёрной, чужой земле… И ударил гром, и потекли по лицу старика слёзы, и поднял он взор свой к железному небу и нашла вдруг дорогу душа его: излилась она нечеловеческим воплем, от которого даже свирепые волки в лесной глуши попрятались в свои норы. И понял старик, что произошло, и узрел он холодное тоскливое небо…
Светлым и солнечным было утро, бегали дети по свежей росе, никто в селении больше не помнил утраты, ибо не было того, кого можно вспомнить, не было и самой утраты, и не было, о ком горевать, и слёз на глазах уж не было видно, ибо не было боле в сердцах их того, что может плакать…"