Selphie

Господа, мне мой друг принёс рассказик и попросил вывесить в инет, чтобы получить объективную оценку, ребята, пожалуйста, напишите свою критику не стесняясь, только без брани, плиз!!!
Вот он:

"Зверь.

По холодной, безжизненной, каменистой пустыне мчался зверь. Вернее, не мчался, не бежал, а метался из стороны в сторону, словно бы ища укрытия от съедающего его безумия, и нигде не находя его. Безумие, словно лесной пожар, травинку за травинкой, дерево за деревом, поглощало частицы его разума одну за другой, беспощадно.
Зверь был красив, силён, молод. Могучее тело его покрывала короткая и жёсткая, блестящая на солнце шерсть. Каждый бросок зверя был наполнен дикой смертельной силой, раздающейся в сочных буграх расслабляющихся и напрягающихся мышц на груди и спине, – в этих движениях убийцы была особенная грация, даже торжественность.
Но зверь был безумен и умирал, медленно, но верно. И каждая клеточка, частица существа его, понимала всю страшную неестественность своего положения. Здесь, в пустыне, среди пыли, холодных камней и серого песка не может быть иного исхода. Зверь потерял свой дом: зелёные леса, прохладные и уютные равнины, укрытые сводом вековых деревьев, – там он мог охотиться, жить, отдыхать, есть и спать, там он мог продолжить свой род, и, наконец, спокойно умереть.
Но теперь всё забыто. И огромное тело зверя разрывалось на тысячи частиц, которые хотели жить, они видели скорую свою гибель и спасались от неё, как могли. Каждая рвалась в свою сторону, и ни в одном движении зверя, ни в каком из членов его не было единой цели, всё металось, рвалось, кружилось на месте и билось в судороге безысходности. Острые, как бритва, когти с тупой яростью вырывали клочья шерсти вместе с лоскутами кожи, огромные кинжалы клыков пронзали тёплую плоть, вырывая её куски... Зверь умирал.
А далеко отсюда с ленивою грустью и тоской ползло по небосводу усталое солнце, радуясь только тому, что целую ночь ему не придётся освещать унылый пейзаж пустыни и безумного дикого зверя посреди неё.

Душная толчея вагона метро в будний вечер. Полторы-две сотни усталых потных, источающих смрад, человеческих тел, заперших себя в железном коробе под землёй затем, чтобы быстрее оказаться дома. Тяжелые двери закрылись, защемив чьи-то куртки, сумки, пакеты, пальто; вагон качнулся и, тяжело разгоняясь, начал путь. С ним вместе качнулись человеческие тела: начали толкаться, наступать друг другу на ноги, браниться – мужчины и женщины, молодые и старые, трезвые и пьяные...
Посредине вагона, оперевшись и, словно бы, повиснув на поручне, стояла женщина лет шестидесяти-пятидесяти пяти. Её бледно-желтеющие полуседые волосы беспорядочно спадали на плечи, окаймляя худое серое лицо. Усталые, почти бесцветные, едва голубые глаза бессмысленно тупо невидящим взглядом смотрели вперёд из-под устало опущенных бровей и ресниц. Абсолютно всё: этот взгляд, мешки под глазами, сухие тонкие губы и впалые щёки, вязаная кофта и юбка, точно мешок, свисающая с костлявого обессилевшего тела – всё выражало бесконечную измождённость старого усталого человека.
– Надеждыванна! – раздалось посреди железного стука колёс, и в усталом взгляде бесцветных глаз появилась удивлённая неожиданность, некая тревога, худое лицо едва двинулось налево-вбок и остановилось.
Пробираясь к ней сквозь забитый людьми проход, двигалась хорошо одетая немолодая женщина. Она деловито несла себя с едва выказываемым недовольством и надменностью, указывая всем дать ей пройти, и освобождала себе дорогу. Скоро она подошла, приподняв маленькое капризное курносое лицо, изысканно тронутое мимическими морщинками. Она была из тех разумных женщин, которые с возрастом становятся только краше, а с опытом умнее. Она никогда не забывала заботиться о себе, любить и дорожить собою; она знала себе цену, свои достоинства, а, главное, – недостатки, и умела искусно выказать первые и скрыть вторые: всё с помощью жестов, движений пальцев, рук, локтей, походки, поворота бёдер, умения держать себя, игры лица: движения бровей, ресниц, раскрытых глаз и губ, наложенных помады, пудры, туши и теней, аромата дорогих духов... Она себя любила.
– Ну, здравствуй, подруга – произнесла она добродушно-ласково и игриво прищурила глаза, слегка наклонив вбок голову. – Ты так мало изменилась, а сколько лет прошло? Год? Два?
– Да?.. – Равнодушно произнесла Надежда Ивановна, снова опустив голову и уставившись в одну точку, но, спустя полмгновения, точно опомнившись, одёрнулась и, посмотрев на собеседницу, рассеянно добавила, – Спасибо. Года два, наверное... – она натянуто улыбнулась, и, точно выдавливая из себя это движение губ, как-то умоляюще сомкнула брови...

     

Selphie

Прошу прощения, что-то возникли сложности, связанные с длиной текста, вот продолжение;-) :
На станции посреди платформы стоял молодой человек лет восемнадцати, стоял, сжимая в правой руке клочок бумаги, исписанный им минут десять назад, пока он ехал в вагоне метро. Теперь, остановившись, он думал, и в нём боролись два чувства. «Да, я должен сейчас же ехать. Прийти, непременно найти её. Сказать ей всё, дать ей прочитать это. Высказать ей все чувства, наконец! Да, они непременно есть, как им не быть?! Да, она прочитает всё и поймёт, она должна понять... И сейчас, именно сейчас, ехать нужно сейчас, поворачивать и ехать... Неважно, что дома я буду тогда только к ночи... Сейчас – завтра будет уже не то, слишком поздно... Или... Не всё ведь так страшно... Может и подождать...» Всё было в сомнениях. Он не знал, что ему делать, и мыслями был совсем не в метро: где-то в другом месте. Неожиданно, проходя мимо, с неимоверной силой его толкнула и промчалась на несколько шагов вперёд женщина. Молодой человек потерял равновесие и начал заваливаться на бок и вперёд, рефлекторно выставляя руки и размыкая ладони, готовясь принять удар о землю. Измятый клетчатый листок выпал и скрылся за множеством ног толпы, вываливавшейся из прибывшего поезда.
– Что встал посреди дороги?! – срывающимся на визг голосом прокричала женщина, остановившись: седые взъерошенные волосы, впалые щёки, серое лицо с глубокими морщинами, мешковатая одежда и по-детски обиженно, беззлобно и отчаянно-искренне, без сознания собственной вины, и, подсознательно, – зная чужую неправду, – чуть не плача, смотрящие едва-голубые, почти бесцветные глаза, ярко блестящие влагой... Женщина поджала нервически дрожащие тонкие губы, развернулась и, стараясь как можно скорее скрыться, спрятаться от чужих глаз, ушла.
Но молодой человек не видел её. Стоя на коленях, опираясь на руки, посреди нескончаемого потока людей, он искал клочок бумаги, столь ценный сейчас. Но прошла минута, две. Поток людей схлынул, чтобы возобновиться вновь ещё через пару минут, но заветного листка не было видно. Молодой человек тяжело встал на ноги. «Ладно. Жаль, конечно, но ничего. Заново напишу, даже лучше получится, наверное... дома. Да, пойду домой, завтра ведь ничего не изменится... ну конечно...» Он двинулся вперёд к выходу в город, и, идя по переходу, в последний раз повторил про себя написанные ранее строки, повторил и никогда более не записал их, сначала жалея об этом, коря себя за малодушие и лень, а потом – забыв.
В углу за каменной скамьёй, в пыли и тени лежал затоптанный, измятый и изорванный, коричневатый от грязи кусок бумаги, исписанной неровным почерком, который теперь было не разобрать. Он лежал здесь день, два, три, может, неделю или месяц, пока внимательная уборщица не заметила его и не выбросила в ведро, в которое она кидала весь прочий мусор...

Храм.

Ты храм построил, друг мой.
Однажды, мыслию своей
Фундамент заложил,
И слогом искренним своим
Глубоко сваи ты вонзил.
Мой брат,
Ты дружбою со мной
Открыл сияющий портал.
Моя сестра,
Ты за руку меня взяла
И в эту бездну позвала.
И, спотыкаясь, я иду
Во глубину, во тьму,
Вперёд – на свет,
На свет, которого, наверно, нет...
И вот алтарь передо мной,
Моя сестра.
Я стану на колени перед ним
И помолюсь, моя любовь.
Ты храм построил, друг мой?

     

Selphie

И последний отрывочек:
Из-за серо-стальных, точно монолитных, равнодушных облаков тихо выплывало солнце, отгоняя прочь тяжёлую плотную тень. Своими длинными нежными ласковыми лучами оно оглядывало землю и не могло заметить ничего того, чего не видело раньше: вчера, на прошлой неделе, месяц, год, столетие назад. Внизу была всё та же бесконечная мёртвая каменистая пустыня и всё та же безобразная толпа.
Люди давили друг друга, они душили, убивали, втаптывали в пыль и грязь, глумились, ползали друг по другу, прикасаясь липкими зловонными телами, точно навозные мухи; не различая ни друзей, ни врагов, ни любви, ни ненависти, – имея одну лишь цель – по спинам и головам других забраться повыше, вдохнуть в лёгкие свежего воздуха и, взамен изрыгнув ядовитый смрад, снова пасть ниц.
Те, кто однажды падали, вставали редко, и неважно, почему они падали: случайно ли споткнулись и не удержали равновесие, толкнули ли их, или, может, они упали просто от усталости, – неважно. Редкий, проходя мимо упавшего, удерживался от искушения пнуть его, окунуть лицом ещё глубже в грязь, многие налетали на него, чтобы вырвать из тела куски плоти и насытить свой голод, а потом – разойтись и забыть об этом, оставив на месте упавшего холодный равнодушный, бесформенный валун, когда-то бывший способным дышать. И таких камней было множество, оставленные умершими, они будто мстили за свои погубленные, изуродованные души. Живые спотыкались о них. Одни – падали, и, прежде чем самим превратиться в булыжник, хватались за ноги других, чтобы свалить и забрать их с собою. Другие, спотыкаясь, могли устоять, но из злобы они дробили этот камень, превращали в пыль, вдыхали её, наслаждаясь даже, радуясь мнимой победе. Пыль медленно оседала на их плоть, покрывала руки, застилала глаза и уши, забивала ноздри, проникая в самое нутро их существа. И скоро не было различий между ними и камнем, чёрным и холодным.
Третьи же, споткнувшись и устояв на ногах, бережливо поднимали валун, брали его с собой и уносили подальше от чужих глаз. Собрав их много, они выстраивали стену вокруг себя, высокую, чтобы не видеть и не быть видимыми. И оставались за ней, чтобы медленно сойти с ума и тихо умереть.
Настала ночь, и солнце скрылось из пустыни, оно ушло, чтобы ещё не скоро появиться здесь.

Конец."

     

Suriken

Кажется, тут три отдельных рассказа.
Надо немного добавить деталей в общение подруг, потому что не ясно, почему Надежда Ивановна почувствовала себя раздраженной или обиженной.
И хоть небольшой намек на то, что стих был написан именно на выкинутой бумажке.
Орфографию и пунктуацию не проверял.

     

flight

Все как-то из прошлых заурядных, соби рательно - скопированно .
Ничего нового .
Да и не на форуме пробы пера опробировать нужно.
На Форуме бытавуха ...
К сожелению...

     

v.v.

Я не литературный критик и не человек хорошо разбирающийся в литературе.Но,по моему мнению автору не хватает стройности мысли,умения донести её до читателя.Чуствую,что автор хочет что то сказать,что в голове у него бурлит,а вот выразить себя не может.Много мелких,ничего не значущих деталей,всё свалено в одну кучу.Немного отдаёт подражанием.Но,Москва не сразу строилась...Большое желание,настойчивость,практика,твор ческий поиск себя в литературе обычно приводят к успеху.Желаю автору всего хорошего.

     

Selphie

Пасибочки, так и передам!!! :-)
Вот только, не на форуме публиковать рассказы посоветовали, а где тогда? Разве существуют странички специально для начинающих рассказчиков? :-)

     

flight

http://jorj.net.ru/detail.13562.105.htm

http://old.artbull.ru/

http://groups.rambler.ru/groups/ram...r/10228849.html

     

Люся

и светлого чего- нибудь надо добавить...
а вообще рассказ о чем?
О Помпее?

     

detektiv5055

Прочёл по диоганали.
Иначе б не осилил,но чернуху заметил.
В литсаит,их там есть.По моему мнению-проба пера,графоманом назвать-рано.

-----------------
Karhu

     

Selphie

Я прошу прощения, просто ещё не успела ознакомиться с теми сайтами, что мне предложили, а свой труд тоже хочется дать на прочтение... Он много меньше, чем у моего друга, поэтому по диагонали читать не придётся :-)

"И затянуло небо серыми тучами, и стало оно холодным и каменным, как тело ея, но ни капли не упало с неба - так слёзы текли рекой по земле. И уныло кликал где-то буревестник, как навзрыд вопила мать ея. Рыдали все и никто не мог слёз своих остановить. Лишь один человек сидел в тёмном углу и молчал – то был старик. Его стеклянные глаза, уже затянутые пеленою старости, не выражали и не роняли ничего, ни одна мышца его лица не дёргалась, чтобы проявить хоть малейшее чувство. Но не было то безразличием аль незнанием: третий день сидел уже он, не сходя с места, не двигая и перстом - только изредка закрывались его глаза, и тогда покрывались солёной водою сухие морщины, но вскоре распахивались его пожелтевшие очи и слегка дёргалась одряхлевшая, свисавшая книзу кожа на подбородке. Три дня сменяла мать недвижимые в его руке, опершейся на дубовую иссохшую ветвь, поминальные свечи, отчего заплыла воском кисть его. Пуще всех переживал дед из-за утраты её, потому как любил более всех своих многочисленных дочерей и сынов: то была единственная внучка его. Только потеря была велика, и не мог он выпустить всё, что творилось в душе его. А были там и мысли, и чувства, и слёзы, и смех милой девочки, и боль, и горечь, и непомерной силы вопли и … Только не знало всё это скопище себе дороги и потому оставалось внутри, терзая и разрывая сердце; и никак не мог понять убитый горем старик, что же всё-таки произошло, и навряд ли помнил он, как шёл за маленьким гробком, еле волоча ноги, как падал в грязные лужи лицом и телом, как поднимали его сыновья и вели дальше поддерживая, как несли его домой на руках, будто умершего…
И ветер выл зверем неведаным и гром громыхал силой немыслимой этой ночью, будто всё живое и загробное оплакивало его утрату.
А было ей всего шесть лет, и бегала она по пшеничному полю сама, как колосок, блистая то там, то здесь на солнце своей светлой головкой, и смеялась она так чисто и задорно, что все вокруг невольно начинали улыбаться, а глаза у неё были тёплые, сияющие как само солнце и личико у ней всегда было чистое и радостное… Но прошёлся по ней железный зверь, каких ещё никто в краях этих не видывал и не увидит, прошёлся так, что на маленьких ножках и сломанной грудке остались навек чёрные перекрещивающиеся следы его лап.
И мало кто знал уже в ночной поздний час, куда пропал старик, и догадывались многие, что ушёл он к лесной могилке с кленовым крестом, но никто не хотел идти вслед за ним, так велико было горе…
Он стоял, оперевшись на дубовую трость, и глядел на небольшую кочку пред собою. Уста старика чуть уловимо шевелились, но не было звука от них в свежем и влажном воздухе. Вдруг подкосились ноги его и рухнул дед на колени, и упал бы совсем, да схватился за беленький стволик маленькой берёзки, что сажал он когда-то с внучкой. И распахнулись очи старичьи, и видел он, и ведал он не данное другому взгляду, не мыслимое иному сердцу, не нужное чужой душе. Видел он чёрную, как смоль землю, но не плодородна была та земля - тверда как камень, душна, как сама смерть. Мертва была та чёрная земля, и смрад исходил от неё на солнце, и ветер, коснувшийся её не нёс более свежей прохлады, и вода не хотела охладить её, ибо стекала таковая уже отравой для всего живого. И не было вокруг до самого горизонта ничего: ни листочка, ни корешка, ни былинки какой природной. Только маленькое деревце, беленькое, нежное ещё росло посреди этой пустыни. И узнал он берёзку ненаглядную – то единственное, что было ему теперь дорого, ту непомерную ценность, что уже не отдаст никому, то, в чём видел он светлое, голубоглазое, смеющееся личико своей милой и единственной, своей любимой внучки.
Но несчётное множество железных зверей, выползших из закромов преисподней, близились к этой уцелевшей частице живого с одной лишь целью. И как ни хотел старик помешать им – не мог – не было его, никого не было… И зрел он заносящееся, сверкающее плавящемся на солнце лезвие и блик его, и слышал звук, но не треск то был - то был предсмертный вопль, то было последнее слово жизни на этой чёрной, чужой земле… И ударил гром, и потекли по лицу старика слёзы, и поднял он взор свой к железному небу и нашла вдруг дорогу душа его: излилась она нечеловеческим воплем, от которого даже свирепые волки в лесной глуши попрятались в свои норы. И понял старик, что произошло, и узрел он холодное тоскливое небо…
Светлым и солнечным было утро, бегали дети по свежей росе, никто в селении больше не помнил утраты, ибо не было того, кого можно вспомнить, не было и самой утраты, и не было, о ком горевать, и слёз на глазах уж не было видно, ибо не было боле в сердцах их того, что может плакать…"

     

detektiv5055

И снова не осилил!! Даже по диоганали.
Остановился на СТЕКЛЯННЫХ глазах(на коих не ДОЛЖНО быть плёнки).
Но не всё так трагично.Задатки есть.Но это только моё мнение,сугубо личное.

-----------------
Karhu

     

Selphie

Ну, надеюсь не в последний раз вы тут, поэтому подожду, просто мне очень нравится этот рассказик... :-)

     

Veonika

Когда человек пишет - это здорово. (Я неосилила вообще ничего, очень сложно написано, предложениям нет конца просто... мне надо из трех слов максимум после бессонных выходных )
Но писать-
то здорово. В конце концов все это делают для самих себя, так что пишите....

-----------------

"You have to sit by the side of a river a very long time before a roast duck will fly into your mouth." -G. Kawasaki

     

Люся

мне тоже кажется...что сила таланта не в красивости предложения...а сути его..... можно простыми словами передавать глубокие эмоции...если всю красивость убрать...что останется в этом рассказе....


Но это не критика...нет нет...


Автор.... пробуйте еще...

     

Selphie

Не могу согласиться: я писала этот рассказ, чтобы люди поняли, что они делают с природой и куда они идут... Наверно, это слишком скрыто, но, чтобы стало хоть чуть-чуть ясно: дедушка - это дух нашей планеты, а девочка, что умерла - природа...
:,-(

     

Selphie

Да-да, я знаю: краткость - сестра таланта, только вот нравится мне толстовская строка! Простите уж...
;-)

     

zuber

Ссылка по теме

http://www.forextimes.ru/news/hnews66129.htm

-----------------
-=*=-